Поиск по сайту




Пишите нам: info@ethology.ru

Follow etholog on Twitter

Система Orphus

Новости
Библиотека
Видео
Разное
Кросс-культурный метод
Старые форумы
Рекомендуем
Не в тему

Все | Индивидуальное поведение | Общественное поведение | Общие теоретические основы этологии | Половое поведение


список статей


Моральное животное. 1 часть
Р. Райт
Обсуждение [0]

Роберт Райт
Моральное животное
Почему мы такие, какие мы есть
Новый взгляд эволюционной психологии.

The Moral Animal
Why We Are The Way We Are:
The New Science of Evolutionary Psychology
by Robert Wright

Посвящается Лизе(*)

Перевод с английского выполнен на общественных началах под эгидой сайта www.ethology.ru
Руководитель перевода и основной переводчик - Анатолий Протопопов

В работе над переводом также принимали участие:

Михаил Потапов - перевод 9-й главы
Владимир Честнов - перевод фрагмента вступления
Анна Карандашева - участие в переводе 2-й главы (при любезном посредничестве Игоря Медведева)
Анна Жданова - участие в переводе фрагмента 4-й главы
Виктория Чурикова - участие в переводе: фрагмента вступления, 1-й и 9-й глав
Элеонор Штейнберг - участие в переводе 18-й главы, участие в лингвистической правке вступления и 1-й главы.
Татьяна Штейнберг - участие в лингвистической правке вступления и 1-й главы, отдельные полезные советы по переводу.
Михаил Линецкий - отдельные полезные советы по переводу
Софья Бессонова - участие в литературной правке полного текста 2-й редакции перевода

Замечания и предложения по качеству перевода принимаются; претензии - нет.

Скачать в формате электронной книги (RAR-архив 1.07 Мб)

Книга опубликована на языке оригинала в 1994 году.
Первая редакция перевода на русский закончена в марте 2006 года.
Вторая, улучшенная редакция перевода - июль 2007 года


(*) Лиза - жена автора книги, Роберта Райта


Переводчики начального раздела вступления: Виктория Чурикова, Анатолий Протопопов

Не отдавая отчёта своим действиям, он налил ещё порцию бренди.
Как только жидкость коснулась его языка, он вспомнил своего ребёнка, выходящего из сияния: печальное, несчастное, и преисполненное понимания лицо.
Он сказал: "О Боже, помоги ей. Чёрт побери, я заслуживаю этого, но пусть она живёт вечно".
Это была любовь, которую он должен бы испытывать к каждой душе в мире: страх за всех и желание спасать сейчас сконцентрировались на одном ребёнке.
Он заплакал, словно бы ему пришлось наблюдать с берега, как она медленно тонет, а он разучился плавать.
Он подумал - ведь эти чувства я должен питать всё время, и к каждому...
     Грэм Грин "Власть и слава".

Введение. Дарвин и мы.

     "Происхождение видов" почти не содержит упоминаний о человеке, как биологическом виде. Угрозы, cодержащиеся в этой книге - библейскому пониманию нашего появления, успокоительной вере в то, что мы более чем просто животные - были достаточно ясны, чтобы Чарльзу Дарвину не требовалось раздувать тему. Ближе к концу последней главы он просто предположил, что изучая эволюцию "мы прольём свет на происхождение человека и его историю". И в том же самом абзаце он рискнул сказать, что "в отдалённом будущем" изучение психологии "будет базироваться на новом фундаменте".
     Будущее и вправду оказалось отдалённым.
     В 1960 году, через 101 год после появления "Происхождения...", историк Джон Грин отметил: "Что касается происхождения особенностей именно человека, то Дарвин был бы разочарован, узнав, что обсуждение этих вопросов очень мало продвинулось после его собственных рассуждений в "Происхождении человека". Он был бы также разочарован, услышав, что Дж.С.Всинер из антропологической лаборатории Оксфордского университета характеризует этот вопрос как "большую непостижимую тему, наше эволюционное понимание которой остаётся недостаточным". Подчеркивая уникальность человека как животного, способного к передаче культуры, Дарвин мог испытывать соблазн возвратиться к доэволюционной идее абсолютного различия между человеком и другими животными.
     Через несколько лет после этого высказывания Грина началась революция.
     Между 1963 и 1974 годами четыре биолога - Вильям Гамильтон, Джордж Вильямс, Роберт Триверс и Джон Мейнард Смит выдвинули серию идей, которые продолжают и развивают теорию естественного отбора. Эти идеи радикально углубили представление эволюционных биологов о социальном поведении животных, включая нас. Но изначально применимость этих новых идей к нашему виду была неочевидна. Биологи уверенно говорили о математике самопожертвования среди муравьёв, о скрытой логике брачного поведения у птиц, но о человеческом поведении говорили невнятно, а то и не говорили вообще. Даже две эпохальные книги, которые выдвинули и провозгласили эти новые идеи - "Социобиология" Уилсона (1975) и "Эгоистичный ген" Ричарда Докинза (1976) - о людях говорили довольно мало. Докинз почти полностью уклонился от этой темы, а Уилсон свёл своё обсуждение нашего вида к скудной заключительной, и по общему признанию - умозрительной главе, 28 страниц из 575. Лишь начиная с середины 1970-х эволюционный взгляд на человека стал проясняться. Маленькая, но растущая группа учёных приняла концепцию, которую Уилсон назвал "новым синтезом" и привнесла её в социальные науки с намерением их основательно переработать. Эти учёные применили новую, усовершенствованную теорию Дарвина к нашему виду, а затем проверили свои построения с помощью свежесобранных данных.
     И пройдя сквозь неизбежные неудачи, они добились большого успеха. Хотя они всё ещё считают себя боевым меньшинством (чем они похоже, тайно наслаждаются), признаки повышения их статуса очевидны. Почтенные журналы по антропологии, психологии и психиатрии публикуют статьи авторов, которым 10 лет назад можно было рассчитывать лишь на публикации в только что появившихся журналах с ярко выраженной дарвинистской ориентацией. Медленно, но верно появлялось новое мировоззрение.
     Здесь слово "мировоззрение" нужно понимать совершенно буквально.
     Новый дарвинистский синтез, подобно квантовой физике или молекулярной биологии представляет собой тело из научных теорий и фактов, но в отличие от физики и молекулярной биологии описывает нашу повседневную жизнь. Однажды осознанный (а его гораздо легче осознать, чем квантовую физику), он может совершенно изменить восприятие реальности общественных отношений. Вопросы, которые изучает новое мировоззрение, находятся в диапазоне от мирских до духовных, и касаются почти всего сущего - романтических отношений, любви, секса, (действительно ли мужчины и\или женщины по своей природе моногамны? какие обстоятельства делают их более или менее таковыми?), вражды и дружбы (какая эволюционная логика лежит в основе государственной политики - или, раз уж заговорили - политики вообще?); эгоизм, самопожертвование, чувство вины (почему естественный отбор дал нам это обширное хранилище виновности, известное как совесть? действительно ли это ориентир для "морального" поведения?); социальный статус и социальный рост (обусловлено ли иерархическое строение нашего общества природой человека?); дифференциация наклонностей мужчин и женщин в таких областях, как дружба и честолюбие (являемся ли мы пленниками нашего пола?), расизм, ксенофобия, война (почему мы легко выводим большие группы людей за пределы наших симпатий?); обман, самообман и подсознание (возможна ли разумная честность?); различные психопатологии (естественны ли депрессии, неврозы, паранойя; если это так, то как смягчить их проявления?); отношения любви-ненависти между братьями и сестрами (почему это не чистая любовь?), ужасная способность родителей наносить психический ущерб своим детям (чьи интересы при этом подразумеваются?) и так далее.

Тихая революция

Переводчик: Владимир Честнов

     Ныне новое поколение ученых-социологов дарвинской школы борется с доктриной, на протяжении большей части нынешнего столетия доминировавшей в общественных науках. Её идея состоит в том, что биология не имеет особого значения, что уникально воспитуемая человеческая психика, наряду с уникальным воздействием культуры, оторвала уже наше поведение от его эволюционных корней; что не врождённая человеческая натура управляет человеческими поступками, а скорее наоборот, что этой неотъемлемой натурой человека нужно управлять. Отец современной социологии Эмиль Дюркгейм (Emile Durkheim) так писал об этом в начале нашего века: человеческая натура "всего лишь неопределенный, сырой материал, выплавляемый и преобразуемый воздействием социального фактора". История показывает, как пишет Дюркгейм, что даже такие глубоко переживаемые эмоции, как половая ревность, отеческая любовь к своему ребенку или любовь ребенка к отцу - "далеки от врождённости в человеческой натуре". Согласно этому взгляду, мозг в основном пассивен, это всего лишь чаша, в которую по мере взросления индивида вливается местная культура. Если же разум и накладывает какие-либо ограничения на содержание культуры, то они слишком широки. Антрополог Роберт Лоуви (Robert Lowie) писал в 1917 г., что "принципами психологии так же нельзя объяснить феномен культуры, как гравитацией - архитектурные стили". Даже психологи, от которых вообще-то можно было бы ожидать доводов в защиту человеческого разума, часто пренебрежительно отзывались о нем, как о чем-то немногим большем чистой доски (tabula rasa - В.Ч.). Бихевиоризм, доминировавший в психологии на протяжении большей части данного столетия, в основном заключается в той идее, что люди склонны делать то, за что их вознаграждают и не делать того, за что наказывают, и таким образом формируют изначально бесформенный ум. В романе-утопии Б.Ф.Скиннера "Уолден II" (B.F.Skinner, "Walden II"), написанном в 1948 году, зависть, ревность и прочие антиобщественные побуждения устраняются строгой системой положительных и отрицательных подкреплений.
     Этот взгляд на человеческую природу, как на что-то почти не существующее и мало на что влияющее, известен среди современных общественных ученых-дарвинистов как "стандартная модель социальной науки". Многие из них изучали её на последних курсах университетов, а некоторые из них прожили годы под её сенью, прежде чем начали сомневаться в ней. А от сомнений перешли к бунту.
     Происходящее сегодня во многом вписывается в "смену парадигмы", описанную Томасом Куном (Thomas Kuhn) в его хорошо известной книге "Структура научных революций" (The Structure of Scientific Revolutions). Группа учёных, в основном молодых, бросают вызов установившимся взглядам своих старших авторитетов, встречают ожесточенное сопротивление, упорно продолжают борьбу и достигают периода расцвета. Тем не менее, несмотря на классический облик этого конфликта поколений, в нём наличествует пара отличительных иронических деталей (фу-у- В.Ч.:).
     Начнём с того, что революция эта протекает довольно неприметно. Разнообразные революционеры упрямо отказываются наименовать себя каким-нибудь одним простым именем; таким, чтобы оно легко умещалось на трепещущем знамени. Когда-то у них такое наименование было - "социобиологи", весьма уместный и полезный термин, введенный Уилсоном (Wilson). Но книга Уилсона вызвала на себя такой огонь критики, так много обвинений в пагубных политических намерениях и карикатурных изображений существа социобиологии, что само это слово оказалось скомпрометированным. Ныне большинство практикующих в области, обозначаемой этим словом, стараются избегать этого ярлыка. Несмотря на то, что они объединены присягой верности согласованному и логически последовательному набору доктрин, они выступают под разными именами: поведенческие экологи, антропологи-дарвинисты, эволюционные психологи и эволюционные психиатры. Иногда приходится слышать вопрос: "Что же случилось с социобиологией?" Ответ состоит в том, что она ушла в подполье, где и занимается подтачиванием основ академического правоверия.
     Второй иронический момент данной революции связан с первым. Многие из тех отличительных особенностей нового взгляда, которых старая гвардия больше всего не любит и опасается, в сущности не являются отличительными особенностями именно нового взгляда. С самого начала атаки на социобиологию являлись ответной реакцией, причём более на предыдущие книги дарвинского склада, чем на книгу Уилсона. В конце концов, эволюционная теория имеет долгую и в основном отталкивающую историю приложения к человеческим делам. После своего скрещения с политической философией в начале века, с образованием мутной теории, известной как "социодарвинизм", она попала в руки расистов, фашистов и наиболее бессердечного разряда капиталистов. Кроме того, примерно в то же время от неё отпочковались некоторые довольно примитивные идеи насчет наследственной основы поведения, именно те идеи, которые удобным образом напитали те самые политические извращения дарвинизма. В результате аура жестокости, как интеллектуальной, так и идеологической, продолжает довлеть над дарвинизмом в умах многих и академиков, и непосвященных. (Некоторые люди считают, что термин "дарвинизм" - это то же самое, что "социодарвинизм"). Отсюда проистекают многие ложные представления о новой дарвиновской парадигме.

Невидимые общности

     Например, новый дарвинизм часто ошибочно полагается упражнением в социальном расслоении. На рубеже 19 и 20 веков антропологи спокойно рассуждали о "низших расах дикарей", неспособных к нравственному развитию. Некритичному наблюдателю казалось, что такие установки достаточно легко вписывались в общую схему дарвинизма, так же как и более поздние доктрины сторонников превосходства белой расы, включая Гитлера. Но сегодняшние антропологи дарвиновской школы, изучая народы мира, меньше интересуются внешними различиями культур, чем их глубокой общностью. За глобальной мешаниной обычаев и ритуалов они видят повторяющиеся образцы в таких общественных институтах, как семья, дружба, политика, ухаживание, мораль. Они полагают, что эволюционное развитие людей объясняет построение этих шаблонов: почему людей во всех культурах так волнует социальный статус (часто больше, чем они отдают себе отчёт); почему люди во всех культурах не только сплетничают, но и сплетничают на одни и те же темы; почему во всех культурах мужчины и женщины отличаются друг от друга по нескольким основным направлениям; почему людям повсюду присуще чувство стыда, и возникает оно в легко предсказуемых обстоятельствах; почему людям повсюду присуще глубокое чувство справедливости, и такие интернациональные пословицы, как "доброе дело не пропадёт" и "око за око, зуб за зуб" служат формой для жизни людей везде на этой планете.
     В некотором смысле не удивительно, что переоткрытие природы человека длилось так долго. Она стремится уклониться от нас, где бы мы её ни высматривали. Мы считаем само собой разумеющимися такие явления в нашей жизни как благодарность, стыд, раскаяние, гордость, честь, возмездие, сочувствие, любовь и так далее; так же как мы считаем самим собой разумеющимся воздух, которым мы дышим, свойство брошенных предметов падать, и других явлений, типичных для жизни на этой планете. Но так необязательно должно быть. Мы могли бы жить на планете, где общественная жизнь не имела бы ничего похожего на вышеперечисленное. Мы могли жить на планете, где некоторым этническим группам были присущи лишь некоторых из вышеупомянутых чувств, а другим группам были бы присущи другие. Но на нашей планете это не так. Чем внимательнее антропологи-дарвинисты изучают народы мира, тем более их поражает плотность и запутанность паутины природы человека, которой связаны все мы. И тем больше понимают, как эта сеть сплетена.
     Даже когда неодарвинисты фокусируются на различиях - либо между группами людей, либо среди людей внутри групп - они вообще не склонны объяснить их в терминах генетических различий. Антропологи-дарвинисты видят несомненно разнообразные мировые культуры как продукты единой человеческой сущности, реагирующей на широко переменные условия; эволюционная теория показывает доселе невидимые связи между условиями и культурами (например объясняют, почему в некоторых культурах с невестой принято давать приданое в других - нет). И, несмотря на распространённое заблуждение, эволюционные психологи придерживаются все той же основной доктрины психологии и психиатрии XX века, полагающей что раннее общественное окружение оказывает огромное влияние на формирование сознания взрослого.
     Действительно, изрядное число исследователей этой темы, нацеленное на раскрытие основных законов психологического развития, уже убедились - это можно сделать лишь с эволюционистским инструментарием. Если мы хотим узнать, скажем, как уровень амбициозности или неуверенности формируются ранним опытом, мы должны сначала выяснить, почему естественный отбор сделал их подверженными формированию.
     Впрочем, это не означает, что человеческое поведение бесконечно податливо. Отслеживая каналы влияния окружающей среды, большинство эволюционных психологов видят определённые твёрдые берега. Утопический дух бихевиоризма Б.Ф.Скиннера, идея которого состоит в том, что человек может стать любым, если создать надлежащие условия, не слишком оправдывается в наши дни. Также не оправдывается идея, что самые мрачные уголки человеческого подсознания полностью неизменны, определяются "инстинктами" и "врожденными позывами"; так же как идея, что психологические различия среди людей сводятся главным образом к генетическим различиям. Они сводятся к генам, да (где ещё могут быть закодированы законы умственного развития?), но не обязательно к различиям в генах. Ведущее предположение многих эволюционных психологов, (по причинам, которых мы коснёмся позже), состоит в том, что большинство резких различий между людьми, скорее всего определяется средой.
     В некотором смысле, эволюционные психологи пытаются различать второй уровень природы человека, более глубокое единство нашего вида. Сначала антрополог обращает внимания на повторяющиеся темы в одной культуре за другой: жажда социального одобрения, способность испытывать вину. Вы могли бы называть их, как и многие другие подобные универсалии, "ручками управления природой человека". Затем психолог обращает внимание, что точные положения ручек разные у разных людей. У одного человека ручка "жажды одобрения" настроена в зоне комфорта, убавлена примерно до относительной отметки "самоуверенность", у другого же прибавлена вплоть до мучительной отметки "тяжелая неуверенность"; у одного ручка чувства вины установлена в начале шкалы, у другого болезненно высоко. И психолог спрашивает: как устанавливаются эти ручки? Генетические различия индивидуумов конечно играют роль, но видимо большая роль сыграна общим генетическим базисом: в соответствии с типичной для всего вида генетической программой развития, которая впитывает информацию о социальной среде и соответственно настраивает созревающий ум. Может показаться странным, но будущий прогресс в изучении влияния среды может произойти от изучения генов.
     Таким образом, природа человека имеет две формы, и обе они по естественным причинам обычно игнорируются. Первая форма так убедительно очевидна, что полагается само собой разумеющейся (например, чувство вины). Вторая форма порождает различия между людьми в процессе их взросления, и таким образом естественно прячется (программа развития, которая калибрует чувство вины). Природа человека состоит из ручек и из механизмов их настройки, и оба они в своём роде невидимы для их носителя.
     Есть и другая причина невидимости, почему человеческая натура так медленно становилась явной - базовая эволюционная логика всюду непрозрачна для самоанализа. Естественный отбор, похоже скрывает наше истинное "Я" от нашего сознательного "Я". Как верно заметил Фрейд, мы не обращаем внимания на наши самые глубокие побуждения, но они стоят на нашем пути неотвратимее и мощнее (и даже, в некоторых случаях, гротескнее) чем даже он себе представлял.

Дарвиновская "Самопомощь"

Переводчик: Анатолий Протопопов

     Хотя эта книга затронет многие поведенческие науки - антропологию, психиатрию, социологию, политические науки, эволюционная психология будет в её центре. Это молодая и пока ещё неокрепшая дисциплина, частично выполнившая обещание создать новую науку о мышлении, позволяет нам теперь задать вопрос, который было бы бесполезно задавать и в 1859 году, после выхода в свет "Происхождения", и в 1959-м - чем теория естественного отбора может быть полезна обычным людям?
     Например, может ли эволюционное понимание природы человека помочь людям в достижении их жизненных целей? Действительно ли оно может помочь им выбрать эти цели? Поможет ли оно различать между достижимыми и недостижимыми целями? Точнее, поможет ли оно в определении того, какие цели являются достойным? То есть, поможет ли знание того, как эволюция формировала наши основные моральные импульсы, решить, которые импульсы мы должны полагать законными?
     Ответы на все эти вопросы, по моему мнению, такие: да, да, да, да и снова да. Предшествующие предложения вызовут раздражение, если не гнев, многих людей в этой области (уверяю вас, это так. Проверено.). Они так долго работали под гнётом прежней морали дарвинизма и его политических злоупотреблений, что предпочли не смешивать науку и моральные ценности. Они говорят, что из естественного отбора нельзя вывести основные моральные ценности, равно как из любой другой естественнонаучной работы. И если вы это тем не менее сделаете, вы совершите то, что философы называют "натуралистическим заблуждением" - бездоказательно сделаете вывод о том, что "должен" следует из "есть".
     Я согласен с тем, что природа - не моральный авторитет, и мы не должны принимать любые "ценности", которые выглядят безусловными в её деятельности (типа "смог - значит прав"). Тем не менее, истинное понимание природы человека неизбежно вызовет глубокие размышления о морали, и я постараюсь показать, что это законно.
     Эта книга, с её применимостью к вопросам повседневной жизни, будет немного похожа на книгу о самопомощи. Но именно немного.
     На следующих нескольких сотнях страниц не будет содержательных советов и тёплых утешений. Эволюционная точка зрения не будет радикально упрощать вашу жизнь, а иногда даже усложнит её, резко освещая нравственно-сомнительное поведение, к которому мы склонны и выработали способность удобно скрывать от себя эту сомнительность. Некоторые решительные или незамысловатые предписания, которые я смогу вывести на основе новой эволюционной парадигмы, высвечены более чем трудными дискуссиями, дилеммами и загадками.
     Но вы не сможете отрицать интенсивность освещения, по крайней мере (я надеюсь) к концу книги. Хотя одна из моих целей состоит в поиске практических применений эволюционной психологии, но моя приоритетная и главная цель - раскрыть основные принципы эволюционной психологии; показать, насколько изящно теория естественного отбора (как стало понято сегодня), обрисовывает контуры человеческого мышления. В первую очередь эта книга призвана изложить новую науку, и только во вторую - изложить новый базис политической и нравственной философии.
     Я изо всех сил старался не смешивать эти две ипостаси; отдельно - новый эволюционный взгляд на психику человека, и отдельно - практические выводы нового дарвинизма. Многие люди, принимающие первую - научный набор, без сомнения откажутся от многих аспектов второй, философской. Но я думаю, что найдётся немного адептов первой, которые будут отрицать её связанность со второй. Трудно не согласиться, что новая парадигма - очень мощная лупа изучения человеческого вида, и странно её откладывать при исследовании отдельных категорий, связанных с ним. Сущность человеческого вида - в нём самом...

Дарвин, Смайлс и Милль

     "Происхождение видов" было не единственной основополагающей книгой, изданной в Англии в 1859. Пользовалась спросом и христианская книга "Самопомощь", написанная журналистом Сэмюэлем Смайлсом. Ну и "На свободе", Джона Стюарта Милля. И так получилось, эти что две книги тонко обрисовали вопрос, к смыслу которого в конечном счете придёт книга Дарвина.
     "Самопомощь" не акцентировалось на прикосновении к чувствам, предлагая самостоятельно освободиться от угрюмых отношений, блокирующих гармоничные космические силы и тому подобное, в то время как сама создавала атмосферу самопогруженности и лёгкого комфорта. Она проповедовала сущность викторианских добродетелей: вежливость, честность, трудолюбие, стойкость, и, поддерживающее всё это железное самообладание. Смайлс полагал, что человек может достичь почти всего "упражнением его собственных свободных возможностей действия и самоотречения". Но он должен всегда "вооружаться против искушения низких страстей" и не должен "ни осквернять своё тело чувственностью, ни свою душу недостойными мыслями".
      "На свободе", напротив, резко полемизировала с душной викторианской настойчивостью на самовоздержании и моральном конформизме. Милль обвинял христианство в "отвращении к чувственности" и жаловался, что "ты не можешь" чрезмерно превалирует над "ты можешь". Он нашёл особенно тупиковой кальвинистскую церковь с её верой в то, что "природа человека радикально испорчена, и нет никому искупления, пока природа человека не будет убита в нём".
      Милль придерживался более жизнерадостного представления о природе человека, и предложил христианству сделать то же самое. Если какая-то часть религии призывает верить, что человек был сотворён Добрым Творцом, то это более совместимо с верой в то, что ОН снабдил это существо способностями, которым подобает быть взращенными и раскрытыми, а не искоренёнными и подавленными; и что ОН восхищается содеянным ИМ существом, приблизившимся к ЕГО идеальному замыслу, воплощённому в нём, доволен всяким увеличением его способности к пониманию, действию или радости".
      Милль задал принципиально важный вопрос - плохи ли люди изначально? Те, кто отвечают ДА - склонны, подобно Сэмюэлю Смайлсу, к нравственному консерватизму, подчеркивая самоотречение, воздержание, обуздание животного в себе. Те, кто отвечают НЕТ - склонны, подобно Миллу к нравственному либерализму, довольно мягкой оценке поведения людей. Эволюционная психология, при всей её молодости, уже пролила много света на эти дебаты, и её выводы одновременно и успокаивают и тревожат.
     Альтруизм, сострадание, сочувствие, любовь, совесть, чувство справедливости - всё это скрепляет общество, и даёт людям основания для высокой самооценки. И всё это, как теперь можно уверенно полагать, имеет твёрдый генетический базис. Это хорошие новости. Плохие новости в том, что хотя эти качества в каком-то роде и осчастливливают человечество в целом, но они не сделали человека "хорошим" видом и не слишком надёжно служат людям до конца. Скорее наоборот, и теперь это яснее, чем когда-либо, как (точнее - почему?) моральные чувства используются с отвратительной гибкостью, включаются или выключаются в зависимости от личного интереса, и сколь непринуждённо мы часто не осознаём такие переключения. Новый взгляд на людей полагает их видом, обладающим великолепным набором моральных инструментов, но трагически склонным использовать их не по назначению, и находящимся в жалостном в институциональном невежестве насчёт этих злоупотреблений. Так что название этой книги - не без иронии...
     Таким образом, при всём подчёркивании в популярных обработках социобиологии наличия "биологического базиса альтруизма" во всех его истинных значениях, идея, высмеянная Джоном Стюартом Милом - идея "испорченной человеческой природы", она же - идея "первородного греха" - в итоге не заслуживает отставки. И по этой же причине, я полагаю, не заслуживает отставки моральный консерватизм. Я действительно полагаю, что некоторые (некоторые!) консервативные нормы, которые доминировали в викторианской Англии, вернее отражают природу человека, чем воззрения, преобладающие в большинстве социальных наук 20-го века, и что некоторое возрождение морального консерватизма прошлого десятилетия, особенно в области секса, опирается на неявное переоткрытие истиной природы человека, которое долго отвергалось.
     Если современный Дарвинизм действительно источает некие морально-консервативные эманации, то можно ли полагать эти эманации также и политически-консервативными? Это сложный и важный вопрос. Правильно, и достаточно легко отвергнуть социальный дарвинизм как судоргу злонамеренных заблуждений. Но вопрос о врождённой человеческой доброте отбрасывает политическую тень, которую нельзя небрежно проигнорировать; тем более, что связи между идеологией и воззрениями на природу человека имеют длинную и известную историю. За два прошлых столетия смысл политического "либерализма" и "консерватизма" изменился почти до неузнаваемости, однако одно различие между ними сохранилось - политические либералы (типа Милля в его время) склонны смотреть на природу человека в более розовом свете, чем консерваторы, и одобрять более свободный моральный климат.
     Однако до сих пор не ясно, является ли эта связь между моралью и политикой истинно необходимой, особенно в современном контексте. К пространству новой дарвиновской парадигмы разумно причастны отдельные политические идеи (но непричастна политика в целом), и они столь же часто имеют как левый уклон, так и правый. Впрочем, в отдельных случаях - радикально левый.
     (Хотя Карл Маркс вряд ли бы нашёл много привлекательного в этой новой парадигме, эта часть ему бы наверняка очень понравилась). Более того, новая парадигма предлагает современному политическому либералу резоны соединить некоторые морально-консервативные доктрины в идеологическую последовательность. В то же время она иногда предлагает для консервативной доктрины поддержку со стороны либеральной социальной политики.

Дарвинизация Дарвина

     При случае я буду использовать для иллюстрации дарвиновской точки зрения самого Чарльза Дарвина. Его мысли, эмоции и поведение вполне иллюстрируют принципы эволюционной психологии. В 1876 году, в первом параграфе его автобиографии Дарвин писал: "я попытался писать нижеследующие записи обо мне самом, словно я мертвец из другого мира, оглядывающийся назад в свою собственную жизнь". (Он добавил с характерным мрачным оттенком: "я не нашел это трудным, поскольку жизнь почти покончила со мной"). Мне приятно думать, что если бы Дарвин оглядывался назад сегодня, в проникновенной ретроспективе, предоставляемой новым дарвинизмом, он видел бы свою жизнь несколько иначе, и я попытаюсь эту картину изобразить.
     Жизнь Дарвина будет служить более чем иллюстрацией. Это будет миниатюрный тест объяснительной силы современной, улучшенной версии его теории естественного отбора. Защитники эволюционной теории, включая и его, и меня, долго утверждали, что она столь мощна, что может объяснить природу всех живых существ. Если мы правы, то в жизни любого человека, взятого наугад и рассмотренного с этой точки зрения, должна появиться дополнительная ясность. Да, Дарвин никак не был отобран наугад, но пусть он будет подопытным кроликом. Мой выбор обусловлен тем, что его жизнь и его социальная среда - викторианская Англия - даёт больше информации к размышлению, когда смотрится с дарвинистской точки, чем с точки зрения любой конкурирующей перспективы. В этом отношении он и его обстановка подобны всем другим жизненным явлениям.
     Дарвин не походит на другие жизненные явления. Когда мы думаем о естественном отборе, нам приходит на ум безжалостное отстаивание личных генетических интересов, выживание наиболее жестоких; но когда мы думаем о Дарвине, то это нам на ум не приходит. По общему мнению, он был чрезвычайно вежлив и гуманен (кроме, может быть обстоятельств, делавших вежливость и гуманизм очень трудными; он мог возбуждаться при осуждении рабства, и он мог выходить из себя, если видел извозчика, издевающегося над лошадью). Мягкость его манер и почти полное отсутствие претенциозности, хорошо проявившиеся в юности, не были развращены славой. "Изо всех выдающихся людей, которых я когда-либо видел, он без сомнения наиболее привлекателен для меня", замечал литературный критик Лесли Стивен. "Есть кое-что почти патетическое в его простоте и дружелюбии". Дарвин был, если пользоваться определением названия последней главы "Самопомощи", "истинным джентльменом".
     Дарвин читал "Самопомощь". Но ему это было не нужно. К тому времени (ему был пятьдесят один) он был уже ходячим воплощением афоризма Смайлса, что жизнь - сражение против "морального невежества, эгоизма, и порока". Действительно, по общему мнению Дарвин был скромен до чрезмерности; и если он и нуждался в книге о самопомощи, то ему бы надо было читать книгу о самопомощи, изданную в двадцатом веке - о том, как повысить своё настроение и самооценку, как выглядеть суперменом, и т.д. Позднее Джон Боулби, один из наиболее проницательных биографов Дарвина, полагал что Дарвин страдал от "ноющего самонеуважения" и "сверхактивной совести". Боулби написал: "В нём было много такого, что было достойно восхищения; его сильные моральные принципы были вне претензий, и это было неотъемлемой частью характера Дарвина. Его моральные качества вызывали любовь родственников, друзей и коллег, но эти качества, к сожалению были развиты в чрезмерной степени".
     "Чрезмерное" смирение и этичность Дарвина, почти полное отсутствие грубости - это то, что делает его столь ценным в качестве тестового случая. Я попробую показать, как естественный отбор может объяснить этот, вроде бы чуждый отбору случай. Верно, что Дарвин был столь же нежен, гуманен и скромен, как и любой человек, которого мы больше всего хотим видеть на этой планете. Но так же верно то, что у него не было фундаментальных отличий от нас. Даже Чарльз Дарвин был животным.

Часть первая: Ухаживания, любовь и секс

Глава 1: Юность Дарвина.

Переводчики: Виктория Чурикова, Анатолий Протопопов

Английская леди? Я почти совсем забыл, что это такое; лишь помню нечто ангелоподобное и очень хорошее.
     Письмо с Корабля её величества "Бигль" (1835).

     Мальчикам, растущим в Англии 19 века, в общем, не рекомендовали искать сексуальных развлечений. Им также не рекомендовали делать что-либо, что могло навести на мысли об их поиске. Викторианский врач Вильям Эктон, в своей книге "Функции и расстройства репродуктивных органов" предостерегал против ознакомления мальчиков с "классическими литературными трудами". "Он прочитает в них об удовольствиях, но ничего - о наказаниях за потакание сексуальности. Он ещё не догадывается о том, что обуздание сексуальных желаний, если они возникнут, потребует силы воли, которой у большинства юношей недостаточно; и если потакать своим желаниям, то взрослому придётся расплачиваться за несдержанность юности; за одного избежавшего десять будут страдать; что ужасный риск сопутствует ненормальным заменителям сексуальных отношений, и что далеко зашедшее и долго продолжаемое самопотакание приводит в конечном счете к ранней смерти или саморазрушению".
     Книга Эктона была опубликована в 1857 году, во время средне-викторианского периода и вполне отображает моральные традиции своего времени. Но сексуальный аскетизм давно витал в воздухе - ещё до восхождения Виктории на трон в 1837 году, даже до 1830 года - даты, которая считается началом викторианской эры в её расширенной трактовке. Тогда, на рубеже веков, моральный аскетизм подпитывало полное сил протестантское движение. Янг отметил в "Портрете века": мальчик, рожденный в Англии в 1810 году (годом после рождения Дарвина),"на каждом углу контролировался и вдохновлялся немыслимым давлением протестантской дисциплины". Это касалось не только сексуальной сдержанности, но сдержанности вообще; всеобщей бдительности в противовес распущенности. Мальчику надлежало усвоить, как полагал Янг, что "мир очень порочен, неосторожный взгляд, слово, жест, картина или роман могли посеять семя разврата в самом невинном сердце...". Другой исследователь викторианства описал жизнь той эпохи как "постоянную борьбу - как в противлении соблазну, так и в совершенствовании желаний эго" - путём "тщательно разработанной практики самодисциплины человеку следует заложить основу хорошим привычкам и добиться власти самоконтроля". Именно этот взгляд Самюэль Смайлс, рождённый через три года после Дарвина, заложил в "Самопомощь". По мере роста успешности книги, протестантский подход распространился широко за пределами методистских церквей, из которых он вышел, в домах англиканцев, униатов и даже агностиков.
     Семья Дарвина была тому хорошим примером. Она была униатский (и отец Дарвина был вольнодумец, правда тихий), однако Дарвин впитал пуританские настроения своего времени. Это видно по его обострённой совестливости и по кодексу самоограниченного поведения, который он защищал. Через много лет после отказа от своей веры он написал: "Наивысшая достижимая стадия моральной культуры, к которой мы можем придти - та, когда мы признаём, что нам следует контролировать наши мысли и (как сказал Теннисон) даже в самых сокровенных мыслях не помышлять против грехов, которые делают прошлое таким приятным для нас". Что бы ни делало плохой поступок привычным уму, расплата за него неизбежна.
     Как сказал в древности Марк Аврелий, "каковы привычные мысли, таков также будет и твой характер, т.к. душа окрашена мыслями". И хотя юность и жизнь Дарвина были в некотором роде эксцентричными, но в этом смысле они были типичными для его эры - он жил под мощным моральным давлением. В его мире вопросы о том, что такое хорошо, и что - плохо, ставились на каждом углу. Более того, в том мире на эти вопросы всегда находились ответы, хотя иногда и невыносимо болезненные. Этот мир очень отличался от нашего, и работы Дарвина должны были сделать многое, чтобы различие стало очевидным.

Невзрачный герой.

     Первоначально Чарльз Дарвин намеревался сделать карьеру врача. Он вспоминал, что его отец был уверен, "что из меня выйдет хороший врач - такой, у которого много пациентов". Отец Дарвина, сам успешный врач, "утверждал, что основным элементом успеха было доверие", но что такого он увидел во мне, из чего он заключил, что я буду пользоваться доверием, я не знаю. Тем не менее, Чарльз, когда ему исполнилось 16 лет, послушно покинул уютное семейное поместье в Шресбери и сопровождаемый своим старшим братом Эразмом, направился в университет Эдинбурга изучать медицину. Энтузиазм к этой профессии, реализоваться однако не смог.
     В Эдинбурге Дарвин питал неприязнь к текущей работе, избегал операций (наблюдения за хирургическими операциями, до изобретения хлороформа, не было его призванием) и проводил много времени за факультативными занятиями: уходил с рыбаками на ловли устриц, которых он затем препарировал; обучался изготовлению чучел в дополнение к его новому увлечению охотой; гулял и беседовал с экспертом по губкам по имени Роберт Грант, который горячо верил в эволюцию, но не знал конечно, как она действует. Отец Дарвина почувствовал явный профессиональный сдвиг, и, как вспоминал Чарльз, очень сильно неистовствовал против "моего превращения в праздного охотника", что тогда казалось вполне возможным.
     Тогда доктор Дарвин предложил Чарльзу духовную карьеру.
     Такое предложение, если учесть, что исходило оно от неверующего человека, и предназначалось сыну, который не был истово верующим, но который имел явное призвание к зоологии, могло показаться странным. Но отец Дарвина был практичным человеком - в те дни зоология и теология были двумя сторонами одной медали. Раз уже все живые существа были творением Бога, то изучение их искусного строения было постижением гения Господня. Самым заметным сторонником этого взгляда был Вильям Пали, автор книги "Естественная Теология" 1802 года издания, в которой он рассматривать различные природные явления как свидетельства и признаки Бога. Пали утверждал что, подобно тому, как часы подразумевают часовщика, то и мир, полный замысловато устроенных организмов, точно отвечающий их задачам, подразумевает Творца. (И он был прав. Вопрос лишь в том, кто этот творец - всевидящий Бог, или бессознательный процесс). Бытовым результатом естественной теологии было то, что деревенский священник мог, не испытывая чувства вины, проводить большую часть своего времени, изучая и описывая природу. Следовательно, возможно поэтому Дарвин на предложение одеть духовную одежду отреагировал очень благоприятно, если не возвышенно.
     "Я попросил немного времени на раздумья, так как весьма мало слышал и думал на эту тему, и стеснялся объявлять себя верующим во все догмы Англиканской церкви, хотя мне и нравилась мысль стать деревенским священником". Он немного почитал богословских книг, и "так как я тогда нисколько не сомневался в строгой и буквальной правде каждого слова Библии, то вскоре убедил себя, что наш символ веры должен быть полностью принят". Для того, чтобы приготовиться к духовной карьере, Дарвин отправился в Кембриджский Университет, где он читал своего Пали и был "очарован и убежден длинным рядом аргументов". Но ненадолго. Сразу после окончания Кембриджа, Дарвину представилась удивительная возможность - служить натуралистом на корабле её величества "Бигль".
     Остальное, конечно, история.
     Хотя Дарвин и не подозревал о естественном отборе на борту "Бигля", его изучение дикой жизни во всём мире убедило его, что эволюция имела место быть, и привлекло его внимание к некоторым из её самых многозначительных особенностей. Через два года после окончания этого пятилетнего путешествия на корабле, он увидел, как действует эволюция.
     Планы Дарвина принять духовный сан не выдержали этого прозрения.
     Как будто для того, чтобы снабдить будущих биографов достаточным набором символов, он взял с собой в это путешествие свой любимый том стихов "Потерянный Рай". Когда Дарвин покидал берега Англии, не было особых оснований предполагать, что люди будут писать о нём книги спустя полтора века. Его юность, как смело, но небезосновательно заявил один биограф, "не была отмечена ни малейшим знаком гения". Конечно, к таким заявлениям нужно относиться критично, так как неблагоприятная юность великих умов интригует читателя. А конкретно это заявление требует особых сомнений, так как полностью основано на самооценке Дарвина, отнюдь не завышенной. Дарвин писал, что он не мог овладеть иностранными языками, боролся с математикой и "считался всеми моими учителями и моим отцом очень обычным мальчиком, с интеллектом скорее ниже среднего".
     Может это и так, а может и нет.
     Возможно, большее значение следует придать другой его способности - умении заводить дружбу с людьми "гораздо старше меня и выше по академическому положению". "Я предполагаю, что должно было быть что-то такое во мне, что несколько превосходит обычных молодых людей". Как бы то ни было, отсутствие ослепительно яркого интеллекта - не единственное, что привело некоторых биографов к мысли, что Дарвин - "невзрачный субъект, выживший на костре вечности".
     Имеет также значение то, что он не был грозным человеком. Он был такой добропорядочный, приятный, лишённый безудержных амбиций. В нём было что-то от деревенского мальчика, немного замкнутого и простого. Один автор задался вопросом: "Почему Дарвину, менее тщеславному, менее образованному, с меньшим воображением, чем у многих его коллег, было дано открыть теорию, которую так старательно искали другие? (Совершенно закономерно. Тщеславие (амбициозность) характерна для сильносигнального типа психики, коррелирующего с экстраверсией в трактовке Айзенка, а такие люди мало способны на длительные, тонкие и глубокие рассуждения, только и могущие привести к таким обобщениям, как теория естественного отбора. Стихия сильносигнальных личностей - буря и натиск - в этом случае бесполезные. Так что скромный, тихий и рефлексивный человек мог до всего этого додуматься гораздо вероятнее амбициозного - А.П.)
     Как так случилось, что некто, довольно ограниченный интеллектуально и мало восприимчивый культурно, смог разработать теорию - столь обширную по структуре и всеохватывающую по значительности? На этот вопрос можно ответить двояко - либо оспорить оценку Дарвина (упражнение, которым мы и займёмся), либо - явно более лёгкий путь - оспорить значение его теории.
     Идея естественного отбора, являясь "всеохватывающей по значительности", не является "обширной по структуре". Это маленькая и простая теория, и она не требует безбрежного интеллекта для её постижения. Томас Генри Хаксли, хороший друг Дарвина, верный защитник и активный популяризатор его идей, жестоко критиковал себя по поводу смысла теории, восклицая: "Безумно глупо было не додуматься до этого!".
     Собственно, всю теорию естественного отбора можно сжато выразить в следующей фразе: Если среди особей вида имеются вариации наследственных признаков, и одни признаки в большей степени способствуют выживанию и воспроизводству, чем другие, то эти признаки будут (очевидно) широко распространяться в популяции.
     Результат (очевидно) таков, что видовой совокупный набор наследственных признаков изменится. И таким вы его имеете. Конечно, изменение может выглядеть незначительным в рамках одного данного поколения. Если длинные шеи помогают животным доставать питательные листья, то короткошие животные при этом реже доживают до размножения, и средний размер шеи у вида просто растёт. Далее, если вариации длины шеи опять возникает в новом поколении (как мы сейчас знаем, через половую рекомбинацию или генетическую мутацию), и значит, на суд естественного отбора предлагается набор различных длин шеи, то тогда средняя длина шеи будет продолжать ползти вверх. Вид, начавший с шеи как у лошади, со временем будет иметь жирафоподобную шею. Иными словами, он будет новым видом.
     Дарвин однажды обобщил естественный отбор десятью словами: "Размножаться, варьировать, давать выживать сильнейшему и умирать слабейшему". Здесь "сильнейший", как он хорошо знал, означает не самый мускулистый, но наилучшим образом приспособившийся к среде, либо через мимикрию, либо ум, либо что-то ещё, что помогает выживать и размножаться. Слово "наиболее приспособленный" (неологизм, который Дарвин не придумал, но принял) общепринято используется вместо "сильнейший", обозначая более широкое понятие - приспособленность организма к задаче передачи своих генов новому поколению в рамках своей конкретной среды. "Приспособленность" - это такая вещь, которую естественный отбор в постоянно меняющихся видах бесконечно "ищет", чтобы увеличивать. Приспособленность - это то, что сделало нас теми, что мы есть сегодня. На самом деле, Дарвин разделил два аспекта этого процесса - "выживание" и "размножение". Признаки, приводящие к успешному спариванию, он отнес к половому отбору, которые он отличал от естественного отбора. Но в те дни естественный отбор часто объединялся с половым, ибо оба аспекта приводят к одному результату - сохраняются признаки, которые, так или иначе, приводят к переносу генов организма в другое поколение.
     Если вам это кажется очень простым, то вы, возможно не видите всей картины. Всё ваше тело - гораздо более сложно и гармонично, чем любой продукт человеческого творчества, было создано сотнями тысяч возрастающих продвижений вперед, и каждое продвижение было случайностью, каждый крошечный шаг от прародительской бактерии до вас был сделан для того, чтобы помочь вашему непосредственному предку обильнее передать свои гены следующему поколению.
     Креационисты иногда говорят, что шансы на создание личности посредством случайных генетических изменений почти равны шансам напечатать какой-нибудь сонет Шекспира обезьяной. Да, это так, по крайней мере в отношении полных произведений, но некоторые определённо узнаваемые отрывки, думаю вполне возможны. Естественный отбор может создавать такие вещи, которые могут выглядеть совершенно невероятными.
      Предположим, у одной обезьяны появилась некая удачная мутация - ген XL, который, скажем, вселяет в родителей дополнительную капельку любви к своим отпрыскам; любовь, которая выражается просто в немного более прилежном кормлении. В жизни каждой отдельной обезьяны этот ген, возможно, не будет критически важным. Но предположим, что вероятность дожить до зрелого возраста у отпрысков обезьян с этим геном будет в среднем на 1 процент выше, чем у отпрысков обезьян без него. И пока это незначительное преимущество сохраняется, доля обезьян-носителей гена XL будет стремиться возрастать, а доля обезьян без него - уменьшаться поколение за поколением. Очевидной кульминацией этого процесса становится популяция, в которой все животные имеют XL ген. Ген в этой точке достигнет "фиксации" - несколько более высокая степень родительской любви будет теперь более "видотипичной", чем ранее. Хорошо, вот так одна удачная мутация таким образом процветает. Но насколько вероятно то, что эта удача закрепится - следующее случайное генетическое изменение приведет к дальнейшему усилению родительской любви? Насколько вероятно, что за "XL" мутацией последует "XXL" мутация? Она совсем не обязательно должна происходить у каждой обезьяны, однако в популяции теперь полно обезьян с геном XL. Если любой из них, или любому из их потомков или правнуков удастся получить XXL ген, то этот ген будет иметь хороший шанс распространиться. Конечно, пока всё это происходит, большее число других обезьян с может получить менее благоприятные гены, и некоторые из этих генов могут ликвидировать ту линию, на которой они появились. Что ж, такова жизнь.
     Таким образом естественный отбор мог побеждать неравенство, не побеждая его на самом деле. Гораздо чаще происходили иные события, чем полезные мутации, населяющие мир сегодня - мутации неблагоприятные, приводившие к смертельному исходу.
     Мусорный ящик генетической истории переполнен провалившимися экспериментами, длинными цепочками кодов, которые были такими же живыми, каким был шекспировский стих до тех пор, пока не произошёл судьбоносный взрыв развития речи. Их появление и устранение - это плата, взимаемая за созидание путём проб и ошибок. Но пока оплата вносится, до тех пор, пока естественный отбор имеет достаточно поколений, над которыми можно работать и отбрасывать десятки провалившихся экспериментов ради одного удачного - его творения могут быть потрясающими. Естественный отбор - это неодушевленный процесс, лишенный сознания, неутомимый улучшатель, гениальный творец. Каждый орган внутри вас - это свидетельство его искусства: ваше сердце, ваши легкие, ваш желудок.
     Все эти "адаптации" - прекрасные продукты непреднамеренного замысла, механизмы, которые присутствуют здесь, потому что в прошлом они делали вклад в приспособленность ваших предков. И все они видотипичны. Хотя легкие одного человека могут отличаться от легких другого, в том числе по генетическим причинам, почти все гены, задействованные при построении легких, одинаковы и у вас, и у вашего соседа, и у эскимоса, и у пигмея. Эволюционные психологи Джон Туби и Леда Космидес заметили, что каждая страница анатомии Грэя применима ко всем людям в мире. И с какой стати, продолжали они, анатомия разума должна быть другой?
     Стал уже рабочим тезис эволюционной психологии о том, что различные "ментальные органы", из которых складывается человеческая психика, к примеру "орган", который побуждает людей любить своё потомство, видотипичны. Эволюционные психологи следуют концепции, которая в экономике называется "физическое единство человечества".

О среде обитания

     Между нами и австралопитеком, который ходил прямо, но имел мозг, как у обезьяны, лежит несколько миллионов лет; это 100 000, может быть, 200 000 поколений. Может показаться, что это не так много. Но только 5000 поколений понадобилось, чтобы превратить волка в Чи-хуа-хуа - и, одновременно по другой линии, в Сенбернара. Конечно, собаки получались путем искусственной, а не естественной селекции. Но как подчёркивал Дарвин, в сущности это одно и то же, в обоих случаях признаки выводятся из популяции по критериям, которые держатся в течение многих поколений. И в обоих случаях, если "давление отбора" достаточно сильное - если гены выводятся достаточно быстро - эволюция может протекать резко.
     Можно удивляться тому, что давление отбора могло быть очень сильным во время недавней человеческой эволюции. В этой книге я буду иногда говорить о том, что естественный отбор "хочет" или "намерен" или о том, какие "ценности" безусловны в его работе. Я всегда буду использовать кавычки, так как это просто метафоры. Но метафоры, полагаю, стоят того, чтобы их использовать, потому что они помогают нам подойти к моральным терминам с позиций дарвинизма. В конце концов, значимость всего того, что обычно создает давление в естественной обстановке - засухи, ледники, сильные хищники, нехватка добычи - уменьшалась по мере продвижения человеческой эволюции. Изобретение инструментов, огня, появление планирования и совместной охоты - все это привело к возрастающей изоляции от капризов природы.
     В таком случае, как мозг обезьяны смог трансформироваться в человеческий за несколько миллионов лет? Представляется, что в основном потому, что окружающая среда человеческой эволюции состояла из людей (или пралюдей). Ответ в основном содержится в окружении древних пралюдей. Люди каменного века конкурировали друг с другом, соперничая при наполнении следующих поколений своими генами. Более того, они были инструментами друг друга в этом соперничестве. Распространение их генов зависело от взаимодействия с соседями - иногда в виде помощи, иногда - игнорировании, иногда - эксплуатации, иногда - в любви, иногда в ненависти; нужна особенная сообразительность, чтобы определить, какой стиль взаимодействия с какими соседями наиболее оправдан в данный момент. Эволюция человеческих существ в большой степени состояла из адаптации друг к другу.
     Каждая новая адаптация, закрепившись в популяции, изменяет тем самым социальное окружение, и приглашает к новой адаптации. Обладание геном XXL не даёт родителю никаких преимущества в соревновании за создание наиболее жизнеспособного и плодовитого потомства, если этим геном обладают ВСЕ родители в популяции.
     Гонка вооружений продолжается. В данном случае, это гонка вооружения любовью. Но чаще гонка бывает совсем другой. В некоторых кругах модно преуменьшать саму концепцию адаптации в гармоничном замысле эволюции. Популяризаторы биологической мысли часто подчёркивают не роль приспособленности в эволюционном изменении, но роль произвольности и случайности. Безусловно, на некоторое изменение среды обитания могут влиять подавление и вымирание некоторых видов флоры и фауны, изменявшие весь контекст эволюции любого вида, достаточно удачливого, чтобы пережить бедствие. Космос кинул козырную карту - и бац! - все ставки биты. Конечно, это случается, и это один из резонов полагать случайность столь сильно влияющей на эволюцию.
     Но есть также другие резоны. Например, новые признаки, которым естественный отбор выносит приговор, также порождаются случайным образом. Но ни одна из случайностей в естественном отборе не может затмить его основную особенность: главным критерием отбора является приспособленность. Да, карты будут перетасованы и разложены заново, и контекст эволюции изменится. Признак, который адаптивен сегодня, может быть не адаптивен завтра. И поэтому естественный отбор часто выявляет и исправляет устаревшие признаки. Это продолжающееся приспособление к текущим обстоятельствам может дать организму конкретный, сработанный на скорую руку признак. По этой причине у людей наблюдаются архаизмы: если бы вы создавали ходячий организм с нуля, а не путём адаптации бывшего обитателя дерева, вы бы никогда не создали таких плохих ретроградов. Однако, изменения обстоятельств типичны и достаточно постепенны для эволюции, чтобы держать шаг, (даже если ему приходится переходить в рысь иной раз, когда процедура отбора становится суровой), однако она часто делает это весьма неизобретательно.
     Тем не менее, служащее ей ориентиром определение "удачной конструкции" остаётся неизменным. Тысячи и тысячи генов, которые влияют на человеческое поведение, а это гены, которые строят мозг и управляют гормонами и нейротрансмиттерами, формируя таким образом "ментальные органы", имеются в геноме не случайно, но именно потому, что они способствовали передаче этих генов следующему поколению у наших предков. Если теория естественного отбора правильна, то она должна совершенно внятно описывать всё, относящееся к человеческому мышлению в своих терминах. Основные способы восприятия друг друга, мыслей друг о друге, общения друг с другом - всё это находится при нас благодаря вкладу всего этого в генетическую приспособленность.

Половая жизнь Дарвина

     Ни один поведенческий акт не влияет на передачу генов непосредственнее секса. И никакие проявления человеческой психики не являются более тесно связанными с эволюцией, чем те состояния души, которые ведут к сексу: грубая похоть, мечтательная влюбленность, крепкая любовь и так далее - основа той атмосферы, в которых люди во всем мире, включая Чарльза Дарвина, достигают зрелости.
     Когда Дарвин покинул Англию, ему было 22 года, и как нетрудно предположить, его переполняли гормоны, которым собственно и положено переполнять молодых людей.
     Он был любезен с парой местных девушек, особенно - с хорошенькой, популярной и очень кокетливой Фанни Оуэн. Однажды он дал ей выстрелить из охотничьего ружья, и она выглядела очень очаровательно, притворяясь, что отдача не ударила ей в плечо (о чём он, бывало вспоминал десятки лет спустя с явной нежностью). Из Кембриджа он продолжал с ней робкий эпистолярный флирт, но неясно, дошёл ли это флирт хотя бы до поцелуя.
     Пока Дарвин был в Кембридже, проститутки были доступны, не говоря уж о подворачивающихся девушках низших классов, которые могли предложиться за более гибкую плату. Но университетские надзиратели шныряли по улицам около кампуса, готовые арестовать женщин, которых можно было заподозрить в уличной проституции. Брат предупредил Дарвина, чтобы его никогда не видели с девушками. Ближе всего к запретному полу (насколько известно) он подошёл тогда, когда послал деньги другу, которого выгнали из школы за зачатие незаконного ребёнка.
     Вполне не исключено, что Дарвин покинул берега Англии, будучи девственником. А последующие пять лет, проведённые в основном на корабле в 90 футов с шестью десятками мужчин, давали немного возможностей изменить этот статус, по крайней мере в ортодоксальном смысле. По понятным причинам секс не стал вполне доступным и по возвращении - ведь это была викторианская Англия.
     В Лондоне (где он обычно жил) Дарвину могли быть доступны проститутки; секс же с респектабельной женщиной, женщиной одного с Дарвином класса был труднодостижим, если не сказать - невозможен, если не рассматривать таких крайних мер, как женитьба. Пропасть между этими двумя формами секса - один из самых знаменитых элементов викторианской сексуальной морали - дихотомия (противопоставление) "мадонна-шлюха". Имелось два сорта женщин: один, на котором холостяк мог бы позже жениться, и другой, с которым можно сейчас развлекаться; сорт, достойный любви и сорт, удовлетворяющий только похоть. Вторая моральная позиция, обычно приписываемая викторианскому веку - это двойной сексуальный стандарт. Хотя это приписывание уводит с правильного пути, т.к. викторианские моралисты сильно сковывали половое поведение как мужчин, так и женщин, но правда то, что сексуальная несдержанность викторианских мужчин вызывала меньшие протесты, чем таковая женщин.
     Правда и то, что это различие было сильно связано с дихотомией "мадонна-шлюха". Величайшим наказанием, ждущим викторианскую женщину, пустившуюся в сексуальные приключения, было неисправимое отнесение её ко второй части дихотомии, что сильно ограничило бы её выбор возможных мужей.
     Сейчас как-то принято отрицать и насмехаться над всеми аспектами викторианской морали. Отбрасывать их правильно, но насмехаться над ними - значит переоценивать наши собственные достижения в области морали. Факты таковы, что многие мужчины до сих пор открыто говорят о "шлюхах" и их правильном использовании - они великолепны для развлечения, но не для женитьбы. И даже высокообразованные либеральные мужчины мечтают действовать в такой манере, или хотя бы говорить. Женщины иногда жалуются на выглядящих просвещёнными мужчин, которые одаривают их уважительным вниманием лишь до секса, но после одной или двух интимных встреч более никогда не появляются, словно этот ранний секс превратил женщину в парию.
     Описанный двойной стандарт, хотя и пошёл на убыль в этом веке, всё ещё достаточно силён, чтобы вызывать жалобы на него женщин. Понимание викторианского сексуального климата может приблизить нас к пониманию сексуального климата в наши дни. Рассудочное обоснование викторианской сексуальной морали было ясным: мужчины и женщины наследственно различны, особенно по части полового влечения. Даже викторианцы, которые отгораживались от мужского флирта, подчеркивали это различие. Доктор Эктон писал: "Должен сказать, что большинство женщин (к счастью для них) не очень обеспокоены сексуальными чувствами разного рода. То, что для мужчин привычно, то для женщин исключительно. Также должен справедливости ради признать, что данные по разводам говорят о существовании лишь небольшого количества женщин, чьи сексуальные желания превосходят те, что обычны у мужчин. "Такая нимфомания" считается "формой сумасшествия". Всё-таки не может быть сомнения в том, что сексуальное чувство у женщины большую часть времени пребывает в бездействии, и даже когда оно возникает (а во многих случаях может не возникнуть никогда), то оно очень скромно в сравнению с тем, какое бывает у мужчины".
     Одна из проблем, как пишет д-р Эктон, состоит в том, что многих молодых людей сбивает с пути праведного вид "распущенной или, по крайней мере, низкой и вульгарной женщины". Они вступают в брак с преувеличенными понятиями о его сексуальном содержании. Они не понимают того, что "лучшие матери, жены или домоправительницы знают мало или ничего о сексуальных шалостях". Любовь к дому, детям и домашним обязанностям - это единственные страсти, которые они испытывают.
     Некоторые женщины, считающие себя превосходными жёнами и матерями, могут придерживаться другого мнения. И у них могут быть веские основания для него. Тем не менее, идея о том, что имеются некоторые различия между типичными мужскими и женскими сексуальными аппетитами, и что мужской аппетит менее разборчив, вполне укладывается в новую дарвинистскую парадигму.
     Впрочем, эта идея поддерживается с самых разных сторон. Популярный ещё недавно постулат, что мужчины и женщины в основном идентичны по природе, похоже имеет всё меньше и меньше защитников. Он больше не является основной доктриной феминизма. Все школы феминизма, и "феминистки различий", и "принципиальные", сейчас соглашаются с тем, что мужчины и женщины глубоко различны. Но слово "глубоко" слишком многозначно; они часто расходятся в конкретной интерпретации этого понятия, и многие, скорее всего не станут произносить слово "гены" в этом контексте.
     А если они это и произнесут, то скорее всего останутся дезориентированными, хотя и убежденными, что ранняя феминистская доктрина врождённой сексуальной симметрии была неправильной (и что она могла в некоторых случаях повредить женщинам), но все-таки не решатся честно использовать альтернативную.
     Если бы новый дарвинистский взгляд на сексуальность не сделал ничего более подтверждения обычной народной мудрости, что, дескать мужчины - это просто похотливая часть человечества, то в нём будет мало толку. На самом деле он проливает свет не просто на такие животные импульсы, как похоть, но и на более тонкие контуры бессознательного. "Сексуальная психология" для эволюционного психолога включает всё - от подростковых колебаний самооценки до эстетических суждений, которые мужчины и женщины делают друг о друге, и следовательно, моральных суждений, которые они делают о других людях своего пола.
     Хорошими примерами являются дихотомия "мадонна-шлюха" и сексуальный двойной стандарт. Сейчас ясно, что оба они имеют корни в человеческой природе - в ментальных механизмах, которые люди используют, чтобы оценивать друг друга. Но здесь нужно сделать пару важных оговорок.
     Первая: если что-либо является продуктом естественного отбора - это не значит, что это непреодолимо: почти любое проявление человеческой природы может быть скорректировано, будучи помещено в соответствующую обстановку, хотя требуемая особенность обстановки будет в некоторых случаях сильнодействующим запретом.
     Вторая: если мы говорим, что что-то "естественно", мы не имеем в виду, что это обязательно хорошо. Нет смысла принимать "ценности" естественного отбора как наши собственные.
     Но если мы преследуем цели, которые противоречат таковым естественного отбора, мы должны знать, против чего мы выступаем. Если мы хотим скорректировать некоторые возмутительные разделы наших моральных императивов, Дарвин поможет узнать, откуда они взялись. Собственно, откуда они взялись, понятно: в основе своей они - человеческая природа, хотя в это трудно бывает поверить, настолько сильно природа может преломляться конкретикой обстоятельств и культурной традицией, сквозь которые она проглядывает.
     Нет, не существует "гена двойного стандарта". Однако чтобы понять двойной стандарт, мы должны понимать наши гены и как они влияют на наши мысли. Мы должны понимать процесс, который выбрал эти гены и странные критерии, которыми он руководствовался. В следующих нескольких главах мы исследуем этот процесс, и то, как он сформировал сексуальную психологию. Затем, укрепив таким образом свои позиции, мы возвратимся к викторианской морали и к психике самого Дарвина, а также к психике женщины, на которой он женился.
     Всё это позволит нам увидеть нашу современную ситуацию - ухаживание и женитьбу в конце ХХ века - с ясностью, доселе неизвестной.

Глава 2. Самцы и самки

Переводчики: Анна Карандашева, Анатолий Протопопов

У разнообразных классов царства животных - млекопитающих, птиц, рептилий, рыб, насекомых, и даже ракообразных, различия между полами подчиняются практически одним и тем же законам - мужские особи в большинстве случаев "ухажёры"...
     "Происхождение человека" (1871)

     Дарвин был не во всём прав насчёт разницы между полами.
     Он был прав, говоря, что самцы - "ухажёры". Его толкование базовых характеров двух полов находит своих сторонников и в наши дни. "Женская особь, за редким исключением, проявляет меньшую инициативу, чем мужская. ... Она "скромна" и часто может длительное время "избегать" внимания мужских особей".
     Всякий, кто наблюдал за повадками животных, сможет вспомнить подобные примеры. Некоторая привередливость выбора со стороны женских особей представляются таким же общим правилом, как и инициативность мужских особей".
     Дарвин также был прав насчёт асимметрии интереса. Он отмечал, что самочья сдержанность заставляла мужские особи соревноваться между собой за её ограниченные репродуктивные возможности. Из этого понятно, почему мужские особи часто имеют "встроенное" оружие: рога оленей, роговидные челюсти у рогачей, свирепые клыки у шимпанзе. Мужские особи, которые не были врождённо экипированы для поединков с другими мужскими особями, лишались возможности участвовать в спаривании, и их черты исчезали в ходе естественного отбора.
     Дарвин также отмечал, что предпочтения женских особей накладывают значительный отпечаток на их избранников. Если они выбирают самцов определённого типа, то признаки этих самцов начинают преобладать. В ответ на это появляются украшения у многих видов мужских особей. Примером может быть надувной горловой мешочек ящерицы (ярко окрашенный в брачный сезон), большой и нескладный хвост павлина, оленьи рога, которые намного более ветвисты, чем требуется для поединка. Украшения остались в процессе эволюции не потому, что они помогают повседневному выживанию (и бывает, даже усложняют его), но потому, что они помогают очаровывать самок. А это перевешивает привносимые ими повседневные помехи. Насколько отвечает генетическим интересам самок их склонность соблазняться такими вещами - это отдельный вопрос, который является предметом изощрённых разногласий между учёными-биологами.
     Оба эти варианта естественного отбора, соперничество самцов и придирчивость самок, Дарвин назвал половым отбором. Его идеи вполне заслуженно получили широкое признание. Половой отбор - это только одна из возможных интерпретаций его главной теории. Она объясняет кажущиеся исключения из главной теории (например, кричащие цвета, которые как бы говорят хищникам "убей меня"). Эта интерпретация не только существовала долгое время, но и была довольно широко распространена.
     Но Дарвин ошибался насчет эволюционной причины сдержанности самок и инициативности самцов. Различия в их заинтересованности, как он заметил, создают соревнование между самцами за драгоценные репродуктивные возможности. Однако он не рассматривал вопрос о том, что создает этот неравный интерес. Его попытка позднее объяснить данный феномен не увенчалась успехом.
     Но справедливости ради нужно отметить, что многие поколения биологов также не преуспели в этом вопросе. Теперь, когда существует общепринятое мнение по этой научной проблеме, длительные неудачи в поиске его выглядят странными. Это очень простое решение. В данной ситуации половые признаки, типичные для многих индивидов, объясняются с точки зрения естественного отбора. Такой подход стал действительно влиятельным только в течение последних трех десятков лет. В принципе его возникновение было возможно и 100 лет назад, настолько отчетливо это следует из дарвинистского взгляда на жизнь.

Играем в Бога

     Первый шаг к пониманию базисного дисбаланса полов - это гипотетическое допущение роли, которую естественный отбор играет в формировании видов. Возьмём, к примеру наш вид. Представьте, что вы ответственны за установку в мозг человеческих или пра-человеческих существ правил поведения, которым они будут следовать всю свою жизнь; цель игры будет в максимизации количества генетических потомков у каждой персоны. Немного упрощая: вы должны заставить каждого человека вести себя так, чтобы он или она хотели бы иметь как можно больше потомства, а эти потомки в свою очередь, имели бы потомства ещё больше.
     Очевидно, что естественный отбор не действует столь буквально. Он не проектирует организмы сознательно. Он ничего не делает намеренно - он слепо сохраняет наследственные черты, способствующие улучшению выживания и воспроизводства. "Тем не менее, естественный отбор работает так, как если бы это было сознательное проектирование организмов; поэтому представлять себя ответственным за проектирование человеческого организма - это допустимый способ выяснения, какие тенденции вложены эволюцией в людей и других животных. Вообще, это удачное решение эволюционных биологов: наблюдая признак - ментальный или иной - выяснять, на что (если есть на что), на какой стимул он является ответом. Впрочем, новая дарвинистская парадигма полагает, что ведущая тенденция естественного отбора сложнее, чем "выживание и репродукция". Но этот нюанс не будет важен до седьмой части книги.
     Осознав себя в роли режиссёра эволюции и пытаясь увеличить генетическую наследственность, вы быстро выясняете, что эта цель предполагает разные роли для мужчин и женщин. Мужчины могут воспроизводиться сотни раз в год, при условии, что они склонят к этому достаточное количество женщин, а также если не существует никаких запретов против полигамии (коих, разумеется, не могло быть в обстановке, в которой происходила большая часть эволюции). Женщины, с другой стороны, не могут воспроизводиться больше раза в год. Асимметрия связана частично с высокой ценой яйцеклетки; у всех видов она крупнее, а их самих меньше, чем крошечных и производимых в огромных масштабах спермиев. Это кстати, официальное биологическое определение женской особи - существа с большими половыми клетками. Но асимметрия усилена особенностями репродукции млекопитающих - длительное развитие от яйцеклетки до организма происходит внутри самки, и она не может поддерживать одновременно несколько проектов.
     Поэтому у женщины имеется несколько эволюционных доводов в пользу практикования (до определённого момента) связей более чем с одним мужчиной (например, первый мужчина мог быть бесплоден), но после этого момента продолжение сексуальных поисков "не стоит свеч". Лучше немного отдохнуть или добыть что-нибудь поесть. Для мужчины, если только он не на грани голодного обморока, такая ситуация никогда не возникает. Каждая новая партнёрша (как считает Дарвин) даёт вполне реальный шанс передать больше генов следующему поколению - намного более ценная перспектива, чем возможность поесть. Как это лаконично выразили эволюционные психологи Мартин Дали и Марго Вильсон, для самцов "всегда открыта возможность достичь большего".
     Для самок тоже есть возможность достичь большего, но только в смысле качества, а не количества. Рождение ребёнка влечёт большие затраты времени, не говоря уж об энергии, поэтому природа установила верхний предел на осуществимое количество таких предприятий. Поэтому каждый ребёнок, с точки зрения женских генов, это исключительно ценный генетический аппарат. Его способность выжить и далее произвести на свет собственные юные генетические аппараты - необходимость для млекопитающих. Значит, у женщины есть эволюционные доводы придирчиво относиться к мужчине, намеревающемуся помочь ей в создании упомянутого генетического аппарата. Она должна оценить домогающегося её партнёра перед тем, как разрешить ему внести свой вклад, спрашивая себя, что он принесёт в эту конструкцию. Из этого вопроса вытекает целый набор подвопросов, которые, (а у нашего вида - особенно), гораздо многочисленнее и сложнее, чем вы возможно догадываетесь.
     Прежде чем заняться этими вопросами, необходимо сделать несколько замечаний. Одно из них состоит в том, что женщине не нужно задаваться ими буквально, или даже просто осознавать их. Существенная часть истории нашего вида происходила до того, как наши предки поумнели до такой степени, чтобы о чём-то спрашивать. И даже в относительно недалёком прошлом, когда уже был язык и самосознание, не было необходимости каждой эволюционировавшей поведенческой тенденции подпадать под контроль сознания. Вообще, иногда это решительно не в наших генетических интересах - осознавать, что конкретно мы делаем и зачем.
     (Как Фрейд, который настаивал на чём-то, хотя (как бы сказали некоторые эволюционные психологи), не знал точно, на чём). В случае полового влечения, уже даже повседневный опыт подсказывает, что естественный отбор распространяет своё влияние через эмоциональные краны, которые открывают и закрывают такие ощущения, как робкое влечение, горячая любовь и полуобморочная страсть.
     Обычно женщина, оценивая мужчину, не раздумывает рационально - дескать, "он выглядит достойным вкладчиком в мою генетическую наследственность". Она просто воспринимает его образ и чувствует (или нет) к нему влечение. Весь мыслительный процесс произошёл несознательно, метафорически - с помощью естественного отбора (в оригинале именно так, хотя, конечно же, имелось в виду - "подсознательных механизмов, выработанных естественным отбором". Вообще Райт часто небрежен (даже если иметь в виду его оговорки насчёт метафоричности) с термином "естественный отбор", полагая его то процессом, то механизмом, то парадигмой, а то вообще чем-то вроде высшего существа. Впрочем, ненамного лучше он обходится и с термином "гены" - А.П.). Гены, обеспечивающие влечение (что означает хорошую с точки зрения её предков наследственность), процветают, а те гены, которые обеспечивали менее продуктивное влечение - увы, нет.
     Понимание подсознательности природных генетических механизмов - первый шаг к пониманию того, что все мы - во многих сферах, и не только половой, - куклы, и лучшее, что мы можем сделать для обретения хотя бы какой-то свободы - это попытаться понять логику кукловода. Полный обзор его логики займет некоторое время, но я не думаю что испорчу удовольствие от "детектива", сказав прямо сейчас, что кукловод, похоже, имеет нулевое желание сделать кукол счастливыми.
     Есть ещё один пункт, который надо осознать перед нашими размышлениями о том, как естественный отбор "решил" сформировать сексуальные предпочтения женщин и мужчин. Нужно осознать, что естественный отбор - не ясновидец. Эволюцией управляет среда, в которой она происходит, а окружающие условия непостоянны. Естественный отбор не мог, например предвидеть, что когда-нибудь люди начнут использовать контрацепцию, и что их страсти приведут их к требующим времени и энергии половым отношениям, которые однако будут гарантированно бесплодными; или что появятся видеомагнитофоны, которые откроют возможность сладострастным мужчинам без усилий проводить свободное время за их просмотром вместо стремления к реальной, живой женщине, которая только и может передать их гены следующему поколению.
     Это не означает, что есть что-то неправильное в непроизводительном сексуальном отдыхе. Только из-за того, что естественный отбор создал нас, мы не должны рабски следовать исключительно его программе (иначе мы должны делать назло - за весь нелепый багаж, которым он нас нагрузил). Дело в том, говорить о человеческой психике как устройстве, должном лишь наращивать свою приспособленность, свою генетическую наследственность, неправильно. Теория естественного отбора напротив, гласит, что человеческая психика была создана для увеличения адаптивности человека к среде, в которой он развивается.
     Такая окружающая среда известна как СЭА - среда эволюционной адаптации. Или (если выражаться менее замысловато), наследственная, родовая, древняя среда обитания. В этой книге родовая среда обитания останется на заднем плане. Временами, прикидывая, является ли психическая черта эволюционной адаптацией, я буду задаваться вопросом - отвечает ли она генетическим интересам её носителя? Например, отвечает ли неразборчивая похоть генетическим интересам мужчин? Но это просто заметки.
     Правильно поставленный вопрос нашего рассмотрения - это всегда вопрос о том, отвечает ли признак генетическим интересам кого-либо в СЭА, а не в современной Америке, Викторианской Англии или где-либо ещё. Только те признаки, которые за них ответственные гены поддерживали из поколения в поколение в нашей родовой среде обитания, должны, (по крайней мере - в теории), быть частью человеческой природы и в наши дни.
     Каким было родовое окружение? Наиболее близкие примеры охотничье-собирательского общества в 20 веке - это такие, как Кун Сан в Калахарской пустыне в Африке, эскимосские общества арктического региона, или Аче в Парагвае. Неудобно то, что охотничье-собирательские общества очень различны между собой, затрудняя обобщения о человеческой эволюции на их основе. Это разнообразие напоминает, что идея единственного СЭА - по сути дела фикция, искусственное построение; наше родовое социальное окружение без сомнения сильно менялось в процессе человеческой эволюции.
     Тем не менее, существуют повторяющиеся особенности в современных охотничье-собирательских обществах, и предполагается, что некоторые черты, возможно остались практически теми же самыми в течение большей части эволюции человеческого мозга. Например, люди состояли в близком родстве, вырастали в маленьких деревнях, где все друг друга знали и где чужеземцы появлялись очень редко. Люди состояли в браке, моногамно или полигамно, и женщины обычно выходили замуж при наступлении детородного возраста.
     В любом случае, это надёжная ставка - каким бы ни было родовое окружение, оно не было похоже на окружение, в котором мы находимся сейчас. Мы не предназначались для того, чтобы стоять на переполненных платформах метро, или жить на окраинах по соседству с людьми, с которыми мы никогда не разговаривали, и не для того, чтобы наниматься на работу и быть уволенными, и не для того, чтобы смотреть вечерние новости. Несоответствие условий, для которых мы были предназначены, тем, в которых мы живём, - это возможно ответ на причины многих психопатологий, как и других, менее драматических отклонений. (И похожим образом важность бессознательной мотивации отмечена в наблюдениях Фрейда, за которые ему спасибо; это центральный момент в его "Цивилизации и её проблемах").
     Чтобы выяснить, что же женщины были склонны выискивать в мужчинах (и наоборот), нам нужно более тщательно обдумать наше родовое социальное окружение. И, как мы увидим, продумывание вопроса о родовом окружении также помогает объяснить, почему женщины нашего вида сексуально менее сдержаны, чем самки многих других видов. Самая важная мысль этой главы состоит в том, что каким бы ни был уровень сдержанности самок нашего вида, он выше уровня сдержанности самцов, а конкретное окружение не очень много значит.
     Эта мысль вытекает только из того, что конкретная самка может в течение жизни иметь намного меньше потомков, чем конкретный самец. И так было практически всегда - до того, как наши предки стали людьми, приматами, млекопитающими, сколь угодно глубоко в прошлое эволюции нашего мозга, вплоть до мозга рептилий. Самки змей могут быть не очень умными, но они достаточно умны, чтобы чувствовать, что существуют некоторые самцы, спаривание с которыми - не есть хорошая идея.
     Просчёт Дарвина состоял в том, что он не увидел, каким глубоко драгоценным предметом являются самки. Он видел, что скромность сделала их драгоценными, но не понял, что они были изначально драгоценны, благодаря судьбе, их биологической роли в репродукции - как следствию низкого темпа женской репродуктивности. Естественный отбор это "увидел" или, если угодно - "видел" это. И женская скромность - результат этого неявного понимания.

Рассвет понимания

     Первый отчетливый шаг к пониманию человека в рамках этой логики был сделан в 1948 году британским генетиком А.Дж.Бейтманом (A.J.Bateman). Бейтман исследовал дрозофил, наблюдая их брачные игры. Он поместил 5 самок и 5 самцов в камеру, дал им возможность следовать "зову сердец", и затем, изучая признаки следующего поколения, выяснял, какие отпрыски принадлежат каким родителям. И увидел ясную закономерность. Все самки имели практически одинаковое число отпрысков безотносительно количеству самцов, с которыми они скрещивались - с одним, двумя или тремя; самцовые же признаки различались по следующему правилу: чем больше самок ты оплодотворяешь, тем больше у тебя потомков. Бейтман увидел суть - естественный отбор инспирирует неразборчивую инициативность самцов и привередливую пассивность самок.
     Вывод Бейтмана долго не был оценён по достоинству. Потребовалось почти три десятилетия и усилия несколько эволюционных биологов, чтобы придать ему качества, которых ему так недоставало, - полную и строгую разработку с одной стороны, и публичность - с другой.
     Первую часть - строгость - принесли ему два биолога, которые являются хорошими примерами того, какими ошибочными бывают стереотипы о дарвинизме. В 1970-х противники социобиологии часто обвиняли её адептов в скрытом реакционизме, расизме, фашизме и т.п. Трудно представить двух людей, менее уязвимых для таких обвинений, чем Джордж Вильямс и Роберт Триверс, и трудно назвать кого-нибудь, кто сделал больше, чем они, для закладки основ новой парадигмы.
     Вильямс, заслуженный профессор в отставке университета штата Нью-Йорк, приложил много усилий для рассеивания следов социального дарвинизма, подразумевающего, что естественный отбор - это процесс так или иначе предусматривающий подчинение или соперничество. Многие биологи разделяли его взгляд, и подчёркивали, что нельзя извлекать наши моральные ценности из "ценностей" отбора. Но Вильямс на этом не остановился. Он говорил, что естественный отбор - это "зловещий" процесс, так велики боль и смерть, которые он сеет вокруг, и так глубок эгоизм, который он порождает.
     В то время, когда эта новая парадигма ещё формировалась, Триверс был не имеющим постоянной должности профессором Гарвардского Университета (теперь работает в Университете Рутгерса). Он был менее Вильямса склонен к моральной философии. Но он демонстрирует впечатляющую несостоятельность ценностей правого политического толка, ассоциирующихся с социальным дарвинизмом. Он с гордостью говорит о своей дружбе с поздним лидером Черной Пантеры - Х. Ньютоном (с которым он писал однажды в соавторстве статью про человеческую философию). Он отгораживается от предубеждений против судебной системы, и видит консервативные происки там, где многие люди их не видят.
     В 1966 году Вильямс опубликовал свою революционную работу - "Адаптация и естественный отбор: критика современных эволюционных размышлений". Постепенно эта книга завоевала головокружительный авторитет в своей области. Это был базовый текст для биологов, которые размышляют о социальном поведении, включая человеческое, в свете нового дарвинизма. Книга Вильямса устранила путаницу, от которой долго страдало учение о социальном поведении, и заложила фундаментальные принципы, на которых можно было бы строить всю систему взглядов на вопросы дружбы и половых отношений. И в том и в другом Триверс был бы эффективен в построении системы взглядов.
     Вильямс развил и углубил логику статьи Бейтмана 1948 года. Он подверг сомнению положение о противоречии мужских и женских генетических интересов в терминах теории "жертвы", необходимой для репродукции. Для самца млекопитающего необходимая жертва близка к нулю. Его "существенная роль может ограничиваться копуляцией, что требует незначительных затрат энергии и материалов с его стороны, и только мгновенное упущение из внимания вопросов, касающихся его лично - безопасности и благополучия". За небольшую цену самцы могут иметь большую прибыль в "валюте естественного отбора", питая "агрессивное и немедленное желание совокупляться с таким количеством самок, с каким это возможно". С другой стороны, для самки "копуляция может означать обязательство длительного несения ноши, как в механическом, так и в психологическом смысле, и её многократно возросшую подверженность стрессам и опасностям". Поэтому она генетически заинтересована "нести издержки репродукции" только тогда, когда обстоятельства выглядят благоприятными.
     И одно из самых важных обстоятельств - поскольку "высокоприспособленные самцы, как правило имеют высокоприспособленных отпрысков", то "в интересах самки - иметь возможность использовать самого приспособленного самца из доступных". Поэтому ухаживание - это "реклама приспособленности самца". И так же как "в его интересах выглядеть более приспособленным, чем он есть", в интересах самки - распознать фальшивую рекламу. Поэтому естественный отбор создаёт "искусное умение подавать себя у самцов и столь же хорошо развитое противодействие этому умению и придирчивость среди самок". Другими словами, самцы стараются быть хвастунами.
     Несколькими годами позже Триверс использовал идеи Бейтмана и Вильямса, чтобы создать ясно выраженную теорию, которая с тех пор проливает свет на психологию мужчин и женщин. Триверс начал с замены понятия Вильямса "жертва" - "вкладом" (инвестицией). Разница может показаться незначительной, но нюансы могут сорвать интеллектуальную лавину, и этот процесс пошёл. Слово "вклад", связанное с экономикой, пришло с готовым аналитическим окружением.
     В популярной теперь работе, которая была опубликована в 1972 году, Триверс формально определил "родительский вклад" как "любой вклад родителя в данного потомка, который увеличивает шансы выживания последнего (и следовательно, его репродуктивный успех), ценою снижения возможностей родителей вкладывать в других потомков" Родительский вклад включает в себя время и энергию, требующиеся для произведения яйцеклетки или спермы, совершение оплодотворения, беременность и вынашивание плода, и выращивание отпрыска. Очевидно, самки делают в целом больший вклад до рождения, и как правило, эта диспропорция сохраняется и после рождения (хотя это менее очевидно).
     Триверс предположил, что, измеряя дисбаланс вклада между матерью и отцом у разных видов, мы лучше поймём многие вещи - например, величину инициативности самца и скромности самки, интенсивность полового отбора и многие тонкие аспекты ухаживания и родительства, верности и неверности. Триверс увидел, что у нашего вида дисбаланс вклада не такой жёсткий, как у многих других. И он правильно заподозрил (что мы увидим в следующей главе), что это есть результат психической сложности. Наконец, с работой Триверса "Родительский вклад и половой отбор" цветок расцвёл; простое расширение теории Дарвина - такое простое, что Дарвин ухватил бы его в минуту - мелькнуло в 1948, было ясно выражено в 1966-м, и теперь, в 1972-м, полностью оформилось.
     Тем не менее, концепции родительского вклада недоставало одной вещи - публичности. Её обеспечили книги Уилсона "Социобиология" (1975) и Ричарда Докинза "Эгоистичный ген" (1976), которые дали работе Триверса большую и разнообразную аудиторию, давая основания психологам и антропологам думать о человеческой сексуальности с позиций современного дарвинизма. Возникшие в результате взгляды, скорее всего, будут накапливаться долгое время.

Проверка теории

     Блеск иных теорий бывает обманчив как блеск нового медного гроша. Даже удивительно элегантные теории, наподобие теории родительского вклада, и вроде бы способные объяснить многое с помощью малого, часто оказываются бесполезными. Есть толика справедливости в упрёках (креационистов и проч.), что некоторые теории об эволюции животных "просто истории" - правдоподобные, но не более того. Но отделить просто правдоподобные теории от неопровержимых вполне возможно. В некоторых науках проверка теорий настолько прямая, что говоря о доказанных теориях, мы лишь слегка эту доказанность преувеличиваем (хотя преувеличение, в строгом смысле слова имеет место всегда).
     В других - подтверждение непрямое: длительный, постепенный процесс, посредством которого сомнительные идеи достигают порога или истинности, или ложности. Наука, изучающая эволюционные корни человеческой природы относится ко второму случаю. По каждой теории мы задаем серии вопросов, ответы на которые укрепляют или веру, или сомнения или противоречия.
     Закономерен вопрос к теории родительского вклада - действительно ли поведение человека подчиняется ей хотя бы в основных принципах? Являются ли женщины более разборчивыми в половых партнёрах, чем мужчины? (не путать с вопросом, к которому мы вернёмся - какой пол выбирает партнёра по браку). Конечно, есть множество народных мудростей, предлагающих много вариантов ответа. Более конкретный факт - проституция, секс с кем-то, кого ты не знаешь и не хочешь знать. Это сервис, к которому прибегают почти исключительно мужчины, как сейчас, так и в викторианской Англии. Аналогично вся виртуальная порнография, которая большей частью основана на визуальной стимуляции - фотографии, фильмы, неизвестные люди, лишённая чувства страсть - потребляется мужчинами. Большую чем у женщин склонность мужчин к случайному, анонимному сексу показали самые разные исследования. В одном таком эксперименте три четверти мужчин, атакованные незнакомыми им женщинами в университетском городке, согласились иметь с ними секс, в то время как ни одна из женщин, к которой подошел незнакомый мужчина, не согласилась.
     Скептики обычно возражают, что эти доказательства, полученные в западном обществе, отвечают только извращённым ценностям. Это возражение полагалось правдоподобным до 1979 года, когда Дональд Симонс опубликовал "Теорию человеческой сексуальности", первое полное антропологическое исследование человеческого сексуального поведения с новых дарвинистских позиций. Основываясь на культурах Востока и Запада, индустриальных и дописьменных, Симонс продемонстрировал широчайшую применимость теории родительского вклада - женщины более стремятся попривередничать в сексуальных партнерах; мужчины - менее разборчивы и находят ужасно привлекательной идеей секс с широко-разнообразными партнершами.
     Одна из культур, которую обсуждал Симонс, настолько далека от западного влияния, насколько это возможно: это культура аборигенов Тробриандских островов в Меланезии. Доисторическая миграция, которая заселила эти острова, прервала контакты с миграциями, населившими Европу по крайней мере десятки тысяч лет назад, и, возможно, даже сотню тысяч лет назад. Тробриандерская древняя культура оторвалась от древней культуры Европы даже раньше, чем культура коренного населения Америки.
     И действительно, когда их посетил великий антрополог Бронислав Малиновский в 1915 году, острова оказались потрясающе далеки от течений западной мысли. Местные жители, как казалось, даже не осознавали связи между сексом и деторождением! Когда один путешествующий по морю тробриандец вернулся из своего многолетнего путешествия, и обнаружил, что у его жены появилось двое детей, Малиновский был достаточно тактичен, чтобы не намекать ему на её неверность. Но "когда я обсуждал этот вопрос с другими, намекая, что хотя бы один из его детей мог быть не его, мои собеседники просто не поняли, что я имел в виду".
     Некоторые антропологи сомневались, что тробриандцы и впрямь могли быть столь невежественны. И хотя отчет Малиновского по этому вопросу выглядит очень авторитетным, нет возможности узнать, правильно ли он понял историю. Но важно понять, что он в принципе мог быть прав. Факт открытия людьми связи между сексом и деторождением, похоже, был событием эволюции сексуальной психологии человека.
     Страсть и другие подобные чувства - это механизм естественного отбора, который заставляет нас вести себя так, как если бы мы хотели много потомков и знали, как достичь этого; и не важно, знали ли мы это или нет рассудочно. Если бы естественный отбор действовал не так, а усложнил бы вместо этого человеческий интеллект настолько, что наше стремление к адаптации было целиком сознательным и просчитанным - тогда жизнь была бы совсем другой. Жёны и мужья, например, не проводили бы время в "приключениях на стороне" с предохранением; они бы исключили или контрацепцию, или секс.
     Другой не-западный штрих тробрианской культуры - отсутствие викторианской непозволительности добрачного секса. С ранней юности и мальчики и девочки поощрялись к половым связям со многими партнерами по их вкусу. (Эта свобода обнаруживается в некоторых других доиндустриальных обществах, хотя эксперименты обычно кончаются, и переходят в брак до того, как девушка достигнет детородного возраста). Но Малиновский не оставил сомнений в том, какой пол выбирает.
     "Нет ничего иносказательного в тробрианском ухаживании. Просто и прямо спрашивается о встрече с открытым намерением сексуального удовлетворения. Если приглашение принято, удовлетворение мужского желания исключает романтическое обрамление этого события, стремление к недостижимому и мистическому. Если же ему отказано, то это не будет личной трагедией, потому что он привык с детства, что его сексуальные импульсы могут быть отвергаемы какой-либо девушкой, и он знает, что другая интрига лечит это заболевание непременно и быстро". И далее: "В ходе любой любовной аферы мужчина должен постоянно дарить маленькие подарки женщине. Односторонняя плата родственникам также очевидна. Обычай предполагает, что половая связь, даже когда имеется взаимная заинтересованность - это сервис, оказываемый женщиной мужчине".
     Конечно, действовали определенные культурные силы, увеличивающие скромность Тробрианских женщин. Хотя молодая женщина поощрялась к активной сексуальной жизни, её успехи были осуждаемы, если это происходило слишком открыто и вульгарно, по причине "малости смысла в таких настойчивых приставаниях к мужчинам для её блага".
     Есть ли доводы полагать, что эта норма является чем-либо иным, нежели опосредованным культурой отражением глубокой генетической логики? Возможно ли найти хоть одну культуру, в которой женщина с несдерживаемыми сексуальными запросами не рассматривалась бы более отклоняющейся от нормы, чем сравнительно столь же похотливый мужчина? Если нет, то не слишком ли это совпадение поразительно, если все народы независимо выработали эту практику на примерно одной и той же культурной ступени, без генетической поддержки? Или этот всемирный культурный элемент существовал полмиллиона (или больше) лет назад, когда человечество было ещё культурно единым? Это слишком долго для столь важного для вида признака, чтобы он не исчез хотя бы в одной из культур.
     Из этого примера извлекается пара важных уроков. Первый: хороший довод предполагать эволюционное объяснение какой-нибудь психической черты или механизма психического развития - её универсальность, присущесть даже культурам, различающимся настолько, насколько только культуры могут различаться.
     Второй: общая трудность объяснения таких универсалий в исключительно культурных терминах. Взгляд дарвинизма, не будучи доказанным с математической точностью, тем не менее может, по правилам науки, полагаться доказанным, так как предложенная им цепь объяснений короче альтернативной, имеет меньше сомнительных звеньев, эта теория проще, и имеет больший потенциал.
     Если мы примем даже три небольших тезиса, которые были изложены выше, а именно, что:

  1. теория естественного отбора прямо предполагает "настройку" женщин на высокую избирательность в выборе половых партнёров, а мужчин - на низкую избирательность.
  2. избирательность и соответственно - неизбирательность - наблюдается во всём мире.
  3. эту универсалию нельзя столь же просто объяснить посредством конкурирующей, чисто культурологической теории.

Если мы примем эти вещи, и если мы играем по правилам науки, то мы будем должны поддержать утверждение дарвинизма, что и мужская вольность, и женская сдержанность, так или иначе врождённы.
     Тем не менее, неплохо бы добавить убедительности. Абсолютное доказательство не может быть возможно в науке, однако возможны различные уровни правдоподобности. В физике и химии встречаются доказательства, достоверные с вероятностью 99.99%; в эволюционизме такое встречается крайне редко. В любом случае поднять уровень с 70 до 97 процентов всегда приятно.
     Один из путей повышения убедительности эволюционного объяснения - показать, что его логика имеет всеобщую применимость. Если женщины разборчивы в сексе потому, что им можно иметь меньше детей (чем мужчинам), благодаря большему вкладу в них, и если самки в царстве животных как правило имеют меньше потомков, чем самцы, значит в целом самки более разборчивы, чем самцы (фактически речь идёт о различной дисперсии репродуктивной успешности. Суммарно все самки будут иметь ровно столько потомков, сколько суммарно все самцы - проверять нужно именно дисперсию (т.е. разброс количеств потомков), что и делал А.Д. Бейтман в своих знаменитых опытах - А.П.). Эволюционные теории могут порождать опровергаемые прогнозы, что собственно и должно быть у хороших научных теорий. К сожалению, эволюционные биологи лишены удовольствия повторять эволюцию в своих лабораториях, контролируя некоторые её переменные, и предсказывая последствия.
     Конкретно это предположение может быть достаточно полно подтверждено. Один вид за другим демонстрирует сдержанность самок, и несдержанность самцов. Бывает, что самцы настолько недалеки в своей сексуальной избирательности, что могут преследовать не только самок, но и что-нибудь другое. Среди некоторых видов лягушек ошибочные гомосексуальные отношения настолько распространены, что самцами, обнаруживающими себя в объятиях другого самца, используется специальный "призыв освобождения", сообщающий ему, что они оба зря теряют время.
     Известно, что самцы змей проводят некоторое время с умершими самками, прежде чем перейти к живому объекту желания. Самец индюка будет жадно оказывать внимание чучелу самки индюка. Фактически имелась лишь копия головы индюшки, подвешенная в 15 дюймах над землёй, и этого было достаточно. Самец кружил вокруг головы, осуществляя ритуальные действия, и затем (вероятно уверенный, что его спектакль произвёл впечатление) поднимался в воздух и подбирался к тому месту, где должна быть задняя часть самки, которой вдруг не оказывалось на месте. (Безусловно, "всеядность" самцов имеет место, но это наблюдение её не доказывает. Оно хорошо иллюстрирует, пожалуй, лишь сигнатурность работы инстинктивных анализаторов, но не всеядность как таковую. Аналогичным образом, при других обстоятельствах, можно обманывать и самок - А.П.). Самые возбуждённые самцы проявят описанный интерес даже к деревянной голове, а некоторые могут питать страсть к деревянной голове без глаз и клюва.
     Конечно, такие эксперименты подтверждают в явной форме то очевидное, что Дарвин сказал намного раньше: самцы более инициативны. Здесь возникает многократно упоминавшаяся проблема проверки эволюционных объяснений: неестественность условий, в которых были подтверждены теоретические предположения. Дарвин не создавал свой труд из ничего, просто так предположив: "Моя теория предполагает сдержанных, разборчивых самок и безумно страстных самцов", с тем, чтобы затем прогуляться и посмотреть, не найдёт ли он примеры. Наоборот, сначала он наблюдал много случаев, которые заставляли его удивлённо задумываться, какое вмешательство естественного отбора создало их. На этот вопрос нельзя было правильно ответить до середины 20-го века, пока примеров не накопилось достаточно много.
     Эта особенность дарвиновских "предположений", появляющихся после их очевидного осуществления, была объектом постоянных замечаний критиков Дарвина. Люди, сомневающиеся в теории естественного отбора, или просто оспаривающие её применение к поведению человека, жаловались на переделку прежних интерпретаций ранее существовавших результатов. Именно это часто имеется в виду, когда говорят, что эволюционные биологи проводят время, выдумывая просто истории, вместо того, чтобы объяснять всё, что они видят.
     В каком-то смысле это так. Выдумывание правдоподобных историй - это именно то, что делают эволюционные биологи. Но это само по себе не изобличающее обвинение. Власть теории, такой, как теория родительского вклада измеряется тем, как много данных она объясняет и насколько просто, безотносительно к тому, когда эти данные появились.
     Когда Коперник предположил, что Земля вращается вокруг Солнца, элегантно объяснив этим замысловатые треки движения планет на небе, было бы неуместно утверждать, что дескать, "вы мошенничаете. Вы знали об этих треках всегда". Некоторые "просто истории" откровенно лучше, чем другие, и поэтому они выигрывают. Кроме того, велик ли выбор у эволюционных биологов? Они мало что могут сделать с тем фактом, что данные о жизни животных начали накапливаться за тысячелетия до дарвинской теории. Но кое-что всё же сделать можно. Дарвиновская теория, в дополнение к псевдопредположениям, которые теория была призвана объяснить, генерирует дополнительные предположения - реальные, непроверенные прогнозы, которые могут быть использованы для дальнейшей оценки теории. (Дарвин кратко спланировал этот метод в 1838 году в двадцатидевятилетнем возрасте - более чем за 20 лет до того, как "Происхождение видов" было опубликовано. Он написал в записной книжке: "Линия аргументов, которой следует моя теория, - это установить факт как возможность для индукции, а также применить её как гипотезу для других фактов, а также посмотреть, будет ли она решать их").
     Теория родительского вклада - хороший пример. Вильямс описывал в 1966 году несколько нетипичных видов, у которых вклад самцов в потомков был примерно равен самочьему, или даже превосходил его. Если теория родительского вклада правильна, эти виды должны игнорировать привычные половые стереотипы.
     Рассмотрим тонких существ, известные как морские иглы. Здесь самец играет такую же роль, как самка кенгуру: он складывает яйца в мешок для выращивания, и включает их в кровоток. И пока самец работает нянькой, самка может начать следующий репродуктивный цикл. Это ещё не означает, что она может иметь намного больше потомства, чем он, - ей требуется некоторое время, в первую очередь для производства яиц. Тем не менее, баланс родительского вклада не сильно смещён в обычном направлении. И, как и предполагалось, самки морской иглы демонстрируют бОльшую роль в ухаживании, ища самцов и инициируя ритуал спаривания.
     Некоторые птицы, такие как плавунчик (включая два вида, известные как морской бекас), показывают аналогично нетипичное распределение родительского вклада. Самцы высиживают яйца, оставляя самок свободными для добычи "дикого овса"(идиома, обозначающая процесс широкого рассеяния своего семени по миру; по понятным причинам в основном применяется к самцам, но издерка (как в данном случае) и к самкам - А.П.). Опять мы видим ожидаемый отход от стереотипов. Самки плавунчиков крупнее и ярче раскрашены - признак того, что половой отбор работает наоборот, если самки соперничают за самцов. Один биолог наблюдал, как самки, в классической манере самцов "ссорятся и красуются друг перед другом", в то время как самцы терпеливо высиживают яйца.
     Собственно говоря, Вильямс знал, что эти виды отклоняются от стереотипов, когда писал это в 1966 году. Но последующие исследования подтвердили его "предположения" более широко. Увеличение родительского вклада самцов оказало ожидаемые последствия у других птиц; у панамской ядовитострелой лягушки; у водяного жука, самцы которого переносят отложенные яйца на своих спинах; и у (очевидно, не зря так названных) сверчков-многожёнцев. Поэтому предположение Вильямса не встретило серьёзных проблем.

Обезьяны и мы

     Имеется ещё одна важная группа эволюционных свидетелей, имеющих отношение к различиям между мужчиной и женщиной, - это наши близкие родственники. Большие обезьяны - шимпанзе, карликовые шимпанзе (известные также как бонобо), гориллы и орангутанги, разумеется, не являются нашими предками; все они эволюционировали своими путями, и их пути отличались от нашего. Наши пути на эволюционном древе разошлись чуть более 8 миллионов лет назад (с шимпанзе и бонобо), и шестнадцати (для орангутангов). Это не так уж и давно. (Замечание: наш признанный предок австралопитек, мозг которого имел типично обезьяньи размеры, но который ходил прямо, возник между шестью и четырьмя миллионами лет назад, вскоре после отделения шимпанзе. Homo erectus - вид, размер мозга которого был посередине между нашим и обезьяньим, и который использовал его для открытия огня - сформировался около 1.5 миллионов лет назад).
     Близость к нам больших обезьян на эволюционном дереве узаконивает что-то вроде детективной игры. Возможно, хотя и вряд ли обязательно, что если признак имеется у всех них и у нас, то причина может быть в общем с ними происхождении. Другими словами, признак существовал у нашего общего шестнадцати-миллионно-летнего, протообезьяньего предка и имеется во всех наших поколениях с тех пор.
     Ну представьте, что мы нашли всех наших двоюродных-троюродных братьев, определили, что у всех у них карие глаза, и заключили, что по крайней мере один из наших пра-пра-родителей имел карие глаза. Этот вывод далёк от вывода, взятого с потолка, и имеет бОльшую достоверность, чем аналогичное заключение, сделанное по глазам только одного из двоюродных братьев.
     Многие черты являются общими для нас и больших обезьян. В отношении многих черт, таких как наличии пяти пальцев, дебаты бессмысленны - никто не сомневается в генетической заданности особенностей человеческих рук. Но генетические основания психических черт человека ещё оспариваются; к примеру, различающиеся сексуальные запросы женщин и мужчин. И вот здесь сравнение с обезьянами может быть полезным. Кроме того, стоит потратить некоторое время, чтобы познакомиться с нашими ближайшими родственниками. Кто знает, насколько много общего в нашей с ними психике благодаря нашему общему прохождению?
     Самцы орангутангов бродяги. Они одиноко бродят в поиске самок; те же склонны к постоянному местонахождению, каждая на своей личной территории. Самец может поселиться так, чтобы контролировать одну, двух или трех на этих территориях, хотя большие монополии обескураживают связанной с этим необходимостью отгонять большое число соперников. Когда миссия завершена, и резидентная самка рождает детеныша, самец исчезает. Он может вернуться через несколько лет, когда беременность будет снова возможна. До этого момента он не докучает самке знаками внимания.
     Для самца гориллы целью является стать лидером стаи, объединяющей несколько взрослых самок, их юное потомство и, может быть, несколько юных самцов. Как доминантный самец, он единственный будет иметь доступ к самкам, юные самцы обычно следят за своими манерами (хотя лидер может по мере старения и уменьшения сил делить с ними самок). С другой стороны, лидер должен противостоять любым вторгающимся самцам, каждый из которых стремиться отбить одну или больше его самок, следовательно, настроен агрессивно.
     Жизнь самца шимпанзе также полна поединков. Он борется, чтобы забраться на верх иерархии самцов, которая сложнее и изменчивее по сравнению с иерархией горилл. И опять же, доминирующий самец работает без устали, охраняя свой ранг посредством нападок, запугивания, хитрости, и первым получает права на любую самку. В период овуляции самки он усиливает прерогативу специальным криком.
     Карликовые шимпанзе, бонобо (в действительности это другой вид, не шимпанзе), наверное самые эротичные из всех приматов. Они практикуют секс в разных формах, часто никак не связанных с репродукцией. Они регулярно практикуют гомосексуальное поведение; к примеру самки нередко трутся гениталиями друг друга, что является просто способом сообщения - "давай будем друзьями". Обобщённо говоря, социосексуальное поведение бонобо отражает то же, что характерно и для обычных шимпанзе - резко выраженную иерархия самцов, от ранга в которой сильно зависит доступ к самкам.
     Сквозь большое разнообразие социальных структур этих видов, проглядывает (хотя бы в минимальной форме) главная тема этой главы - самцы демонстрируют большую озабоченность сексом, и прилагают большие усилия, чтобы получить его; самки усилий прилагают намного меньше. Это не значит, что самкам не нравится секс. Им нравится, и они могут его инициировать. Интригует то, что самки видов, наиболее близких к человеку - шимпанзе и бонобо, выглядят особенно приверженными к вольной половой жизни, в том числе и к разнообразию партнёров. И всё-таки, самки обезьян не делают того, что делают их самцы: самцы ищут секс и вверху, и внизу, рискуя жизнью и конечностями, где и как можно, сколько можно, со столькими партнёрам, сколько получится.

Выбор самки

     То, что самки обезьян сдержаннее самцов, не означает, что они не изучают активно своих возможных партнёров. Без сомнения, партнёры изучаются; самцы, доминирующие над другими, допускаются к спариванию, субмиссивные (над которыми доминируют) могут не допускаться. Это соревнование - как раз то, что Дарвин имел в виду, определяя один из двух видов полового отбора. И эти виды, также как и наш, иллюстрируют тем самым, насколько благоволит эволюция выдающимся или, напротив, не благоволит плохим самцам. Но что можно сказать по поводу другого вида полового отбора? Участвует ли сама самка в оценивании, выборе самца, который кажется более желательным вкладчиком в её проект?
     Выбор самки трудно опознать, и признаки его долговременного эффекта часто неясны. Самцы больше и сильнее самок только потому, что более крепкие самцы победили своих соперников и добились спаривания? Или, в дополнение к этому, самки предпочитали самцов покрепче, поскольку самки с этими генетически заложенными предпочтениями имели более сильных и поэтому плодородных сыновей, а многие дочери которых унаследовали вкусы бабушек?
     Несмотря на такие трудности, практически точно можно сказать, что как в том, так в и другом смысле самки выбирают у всех видов больших обезьян. Самка гориллы, например, хотя в целом ограничена сексом с одним доминантным самцом, обычно мигрирует в течение своей жизни. Когда незнакомый самец приближается к её стае, провоцируя её лидера на взаимные угрозы или даже битву, она, если сильно очаруется, может последовать за ним.
     В случае с шимпанзе дело обстоит сложнее. Доминирующий, или альфа самец, может иметь любую самку, какую захочет, но не обязательно только потому, что она сама предпочитает его; он может исключать альтернативы, пугая других самцов. Он может напугать и ее, и тогда любой отказ низкоранговому самцу может отразить лишь её страх репрессий. (Отказ как известно, может отмениться, когда альфа не смотрит).
     Но есть и совершенно другой тип спаривания у шимпанзе - постоянная личная брачная связь, которая может быть прототипом человеческого ухаживания. Самка и самец шимпанзе покидают стаю на несколько дней и даже недель. И хотя самка может быть насильственно похищена, если она отклонит приглашение, но могут быть периоды, когда она успешно отказывается, и периоды, когда она предпочитает мирно согласиться, даже если рядом находящиеся самцы могли бы любезно помочь ей в таком сопротивлении.
     Вообще, даже немирный путь допускает какой-то выбор. Самки орангутанга - хороший пример. Они часто делают самостоятельный выбор, предпочитая одних самцов другим. Но иногда они отказываются спариваться и бывают подчинены насильственно; и, насколько это слово может быть применимо не к людям, изнасилованы. Насильники, часто подростки, обычно не оплодотворяют самку.
     Предположим, что у них это происходит регулярно. Тогда самка, с чисто дарвинских позиций, должна бы предпочесть хорошего насильника, большого, сильного, сексуально агрессивного самца (принимая во внимание то, что сексуальная агрессивность варьируется отчасти по причине генетических различий) - и поэтому плодотворного. Поэтому отказ самки должен быть выбран естественным отбором как способ избежать появления сына, который будет негодным насильником (будем полагать, что это действие не наносит травм самке).
     Из этого не следует, что самка примата, несмотря на её протесты, "на самом деле хочет этого", что, как известно, любят предполагать человеческие самцы. Наоборот, чем больше орангутанг действительно хочет этого, тем меньше она будет сопротивляться, и тем менее сильно будет работать её "сдерживающее устройство". То, чего хочет естественный отбор, и то чего хочет конкретный индивид, может и не совпадать, в этом случае - полностью. Смысл просто в том, что даже когда самки не демонстрируют открытых предпочтений некоторым типажам самцов, практический итог может, тем не менее, говорить о наличии таких предпочтений. И этот выбор де-факто, может стать выбором де-юре. Это может быть адаптацией, одобренной естественным отбором именно за счёт своего фильтрующего эффекта (я всегда подозревал, что приобретённые признаки могут наследоваться! Никакой крамолы - просто они становятся критериями полового отбора (не путать с Болдуин-эффектом!). И Райт, судя по всему, тоже так полагает - А.П.).
     В широком смысле та же самая логика может быть применена к любым видам приматов. Как только самки начали слабо сопротивляться, самка, которая сопротивляется немного больше, выявляет ценный признак. Потому что все, настроенные преодолевать защиту, будут иметь сыновей и от сильно сопротивлявшихся; то есть их будет больше, чем у менее упорных, которые будут иметь детей только от покладистых.
      (Это опять же означает, что относительная одержимость различных самцов "чего бы это им ни стоило", отражает глубокие генетические различия.) Следовательно, с чисто дарвинских позиций сдержанность становится самостоятельной ценностью безотносительно к тому, физические или вербальные средства используют самцы для достижения цели.

Животные и бессознательное

     Часто дарвинистам приписывается взгляд на секс, имеющий безупречный смысл для объяснения поведения животных, имея в виду - иных, чем человек. Люди могут снисходительно смеяться над самцом индюка, который пытается совокупиться с бледной копией головы самки, но если вы затем заметите, что многие человеческие самцы регулярно возбуждаются от двумерных изображений голых женщин, эти же люди не увидят связи. По крайней мере, мужчина всегда точно осознаёт, что он смотрит на всего лишь фотографию; его поведение может быть умилительным, но не смешным. Может быть это и так. Но если он "знает", что это фотография, почему он так возбуждается? И почему женщин так редко возбуждают до мастурбационного бешенства фотографии мужчин?
     Протесты против объединения людей и индюков под одним дарвинским правилом имеют свои основания. Да, наше поведение находится под тонким, вероятно более "сознательным" контролем, чем поведение индюка. Мужчины могут решить не возбуждаться чем-либо, или, по крайней мере, могут решить не смотреть на то, что их заведомо возбудит. Иногда они даже остаются верны этим решениям. Впрочем, индюки тоже могут демонстрировать что-то похожее на подобные "решения" (индюк, на которого охотится человек с ружьём, может решить, что сейчас не время для романтики). И это, конечно правда - сложность и тонкость альтернатив, доступная людям, не имеет конкурентов в животном царстве. Поэтому люди также характеризуются как существа, способные к долговременному планированию.
     Это всё выглядит очень логично, и в каком-то смысле это так и есть. Но это не опровергает эволюционные выводы. Для психолога может показаться очевидным, что эволюция рефлексивного, самоосознающего мозга освободит нас от базового диктата нашего эволюционного прошлого. Для эволюционного биолога, очевидным является совершенно противоположное - что человеческий мозг эволюционировал не для того, чтобы изолировать нас от правил выживания и репродукции, но для того, чтобы следовать им более эффективно, более точно. Мы произошли от видов, самцы которых силой овладевают самками; сейчас самцы нашего вида шепчут самкам разные приятные глупости, и шептания вполне могут подчиняться той же самой логике, что и насилие - логике манипулирования самкой в интересах самца, и эта форма манипулирования служит той же функции.
     Базовые выводы естественного отбора исходят из более старых, внутренних частей нашего мозга и преломляются в новых сплетениях нейронов. Эти новейшие сплетения никогда бы не возникли, если бы это не было связано с базовой линией естественного отбора.
     Конечно, много воды утекло с тех пор, когда пути наших предков разошлись с путями предков больших обезьянами, и можно себе представить изменения в эволюционном контексте, которые выделили бы нашу линию поведения из логики, которая определяет романтические интересы самцов и самок у многих видов. Не забудьте о морских коньках, морских бекасах, панамской ядовитострелой лягушке, и мормонском сверчке, с измененными половыми ролями.
     И вот пример менее радикальный, но немного более близкий к нам. Это гиббоны, другие наши обезьяньи родственники, предки которых попрощались с нашими предками около 20 миллионов лет назад. В какой-то момент эволюции гиббонов, обстоятельства начали поощрять большой родительский вклад самцов. Самцы регулярно появляются рядом и помогают заботиться о детенышах. В одном из видов гиббонов самцы даже носят детенышей, временами и не осознавая, для чего. И если уж говорить о брачной гармонии, пары гиббонов громко поют дуэтом по утрам, рекламируя свою семейную стабильность для информирования претендентов на разрушение этой идиллии.
     Наконец, самцы человека, как известно, тоже заботятся о младенцах и остаются с семьями. Возможно ли, что за последние несколько миллионов лет с нами, как и с гиббонами что-то произошло? Изменились ли сексуальные запросы мужчин и женщин до такой степени, что моногамный брак стал разумной целью?

Глава 3. Мужчины и женщины

Переводчик: Анатолий Протопопов

Сравнение социальных обычаев современного человека с большей частью дикарей, практикующих полигамию, показывает, что вероятнее всего первобытный мужчина изначально жил в маленьких общинах, имея столь много жён, сколько он мог заполучить и содержать, и которых он ревниво оберегал от других мужчин. Но возможно, он жил с несколькими жёнами один, подобно горилле...
     "Происхождение человека" (1871)

     Одна из более возвышенных идей вытекает из эволюционного взгляда на людей, как на вид с парной структурой дема. В своей крайней форме это представление предполагает, что глубокая, пожизненная моногамная любовь единственно присуща биологической природе человека. Это представление не является результатом пристального изучения древних условий.
     Гипотезу парной привязанности популяризировал Десмонд Моррис в 1967 г в его книге "Голая Обезьяна". Эта книга, наряду с некоторыми другими книгами 1960-ых (к примеру, Роберт Ардрей: "Территориальный императив"), претендует на роль водораздела в истории эволюционной мысли. Найденное ими - для большинства читателей было новым открытием дарвинизма, способствовавшим очистке его от налёта позднейших политических злоупотреблений. Но это не было путём, который, в конце концов, мог начать ренессанс дарвинизма в академической среде. Проблема была проста - в них не было истины.
     Один пример проявился в ранней аргументации парной привязанности Морриса. Он пробовал объяснить, почему женщины в общем и целом верны своим партнёрам. Это действительно хороший вопрос (если, конечно, вы полагаете, что так оно и есть). В этом смысле женщин следовало бы определить в особое меньшинство животного мира. Хотя самки вообще менее распущены чем самцы, но самки многих видов далеко не скромницы, что в частности верно в отношении наших ближайших родственников - обезьян. Самки шимпанзе и бонобо время от времени уподобляются настоящим секс-машинам! В объяснении того, как женщины могли стать столь добродетельными, Моррис сослался на половое разделение труда в ранней экономике охотников-собирателей. Он писал: "Для начала мужчины должны быть уверены, что их женщины не намеревались изменять им, когда они оставляли их одних, уходя на охоту. Поэтому у женщин должна развиться парная привязанность".
     Постойте-ка! Было ли в репродуктивных интересах мужчин укрепление женской верности? Как естественный отбор стимулировал мужчин, производя необходимые изменения в женщинах? Моррис более не возвращался к объяснению того, как именно естественный отбор мог совершить этот благородный подвиг. Но было бы несправедливо укорять Морриса - он был жертвой своего времени.
     Непредвзятое, целенаправленное размышление порождало какое-то беспокойство. Книги Морриса и Ардрей создают впечатление, что естественный отбор заглядывает в будущее, решает, что нужно сделать для блага вида, и делает необходимые шаги. Но естественный отбор так не действует. Он не глядит вперед, и не пытается делать добро "вообще". Каждый отдельный, крошечный, вслепую сделанный шаг или событие, имеет смысл в непосредственных рамках генетического преимущества. Или не имеет. И если не имеет, то вы вряд ли смогли бы читать об этом миллион лет спустя. Это было ключевое сообщение книги Джорджа Вильямса (1966), сообщение, которое лишь сформировалось тогда, когда книга Морриса увидела свет.
     Вильямс предложил хороший принцип для эволюционного анализа - он подчеркнул, что при рассмотрении нужно сосредоточиться на судьбе рассматриваемого гена. Если женский "ген верности" (или неверности) формирует её поведение так, что его самокопирование в будущие поколения облегчается и расширяется, то этот ген будет по определению процветать. С генами ли законного мужа комбинируется этот ген в процессе репродукции, с генами ли почтальона - само по себе к делу не относится. Естественный отбор заинтересован лишь в том, чтобы этот носитель генов был столь же хорош, как и следующий. (Конечно, когда мы говорим о генах чего-либо - верности, неверности, альтруизма, жестокости - мы для наглядности упрощаем; сложные признаки есть результат взаимодействия многих генов, каждый из которых, как правило, отбирался по критерию его возрастающей полезности для вида).
     Новая волна эволюционистов использовала этот более строгий взгляд на естественный отбор, чтобы с большей осторожностью обсудить вопрос, что справедливо заинтересовал Морриса, - действительно ли биологическая сущность людей предполагает образование прочных связей мужчин и женщин? Вряд ли ответом будет безоговорочное "да" в отношении любого пола. Однако у людей этот ответ находится ближе к "да" в отношении обоих полов, чем в случае, скажем, шимпанзе. По данным антропологов, в любой человеческой культуре, брак - либо моногамный, либо полигамный, постоянный или временный - норма, и семья - атом социальной организации (дем). Отцы повсеместно любят своих детей, и это нечто большее, чем можно наблюдать у отцов шимпанзе или бонобо, которые, похоже, никак не привязаны к своим детям. Эта любовь побуждает отцов содержать и защищать своих детей, и учить их разным полезным вещам.
     Другими словами, в какой-то момент истории расширение мужских родительских инвестиций стало значимым в нашей эволюции. У нас, как говорят в зоологической литературе, высокий MPI (Male Parent Investment - отцовские инвестиции в потомство, степень заботы отцов о детях - А.П.). Он конечно не настолько велик, чтобы типичная забота отцов о детях превосходила типичную заботу матерей, но он намного выше, чем средний MPI других приматов. У нас и в самом деле есть некая важная общность с гиббонами.
     Высокий MPI несколькими путями согласовывает каждодневные цели мужчин и женщин, и это может быть для них источником простой и глубокой радости. Но высокий MPI также породил новые пласты мужских и женских поведенческих целей в период ухаживания и брака. В статье Роберта Триверса (1972) о родительских инвестициях автор отметил: "В сущности, можно рассматривать разные пола как разные виды, для которых комплиментарный пол является ресурсом, используемым для максимально эффективного выживания потомства". Триверс ставит специфическую аналитическую точку, а не открывает широкую риторику. Но к огорчению, метафора гораздо шире; причём настолько, насколько не было известно до появления этой статьи. Даже несмотря на высокий MPI, и в некоторой степени - из-за него, базовой подосновой отношений между мужчинами и женщинами является взаимная эксплуатация. Временами кажется, что они прямо-таки нацелены на то, чтобы приносить друг другу неприятности.

Почему наш MPI так высок?

     Нет недостатка в доводах относительно того, почему мужчины склонны заботиться о молодняке. В нашем недавнем эволюционном прошлом есть несколько факторов, которые могут делать родительскую заботу важной с точки зрения генов мужчины. Другими словами, благодаря этим факторам, гены, побуждавшие мужчину любить своё потомство - волноваться, защищать, обеспечивать, обучать - могли побеждать в конкуренции с генами, побуждавшими к длительной отстранённости. Первый фактор - уязвимость потомства. Следуя врождённой сексуальной стратегии самцов - рыскать вокруг, совращать и уходить - много хорошего для своих генов не сделаешь, если получающееся потомство тут же съедается. Похоже, это одна из причин того, почему очень многие виды птиц моногамны (по крайней мере - относительно). Яйца, оставленные без присмотра на время, пока мать вышла поклевать червячков, долго не пролежат. Когда наши предки вышли из лесов, и перешли к жизни в саванне, они были должны справиться с целой армией хищников. И вряд ли это была единственная новая опасность для молодняка. Из-за того, что представители вида стали мозговитее, а их осанка стала более вертикальной, женская анатомия столкнулась с дилеммой: вертикальная ходьба подразумевает узкий таз, и, следовательно - узкие родовые пути, но голова младенца была больше, чем когда-либо до того. Это, по-видимому яляется причиной сильной недоношенности человеческих младенцев в сравнении с другими приматами. Детёныш шимпанзе может цепляться за мать очень рано, почти не мешая ей передвигаться, и не связывая её руки. Человеческие же младенцы ставят под серьёзную угрозу сбор продовольствия матерью! В течение многих месяцев они - комочки беспомощной плоти, приманка тигра (пожалуй, льва; но скорее - леопарда. Тигры в Африке не водятся. - А.П.). В то же время, поскольку генетическое вознаграждение мужских инвестиций росло, ценность каждой инвестиции понижалась. Похоже, что охота веско фигурирует в нашей эволюции. С мужчинами, поставлявшими удобные, плотные пакеты белка, прокорм семейства был реален. Это, вероятно никакое не совпадение, что моногамия является более обычной у плотоядных млекопитающих, чем у вегетарианцев.
     Но более всего - по мере увеличения человеческого мозга моногамность, вероятно, зависела от культурного программирования. Дети с двумя родителями могут иметь более высокий образовательный уровень, чем дети, которых воспитывает только один. Интересно, что естественный отбор как бы принимает это исчисление выгоды, и преобразует результат вычислений в чувство - в частности, в ощущение любви. И не только любви к детям; первый шаг к формированию прочной родительской единицы - и для мужчины, и для женщины - сформировать сильное взаимное влечение. Генетическая выгода от наличия двух родителей посвящена благосостоянию ребенка - потому-то и мужчины и женщины могут впадать в беспамятство друг от друга; включая и беспамятство очень длительное.
     До недавнего времени это утверждение было ересью. Полагалось, что "романтическая любовь" была изобретением западной культуры; имелись сведения о культурах, в которых выбор партнёра не имел никакого отношения к любви, и пол человека не имел никакого эмоционального веса. Но позднее антропологи, помнящие дарвиновскую логику второго плана, изучили эти сведения вновь, и усомнились в первоначальной трактовке. Любовь между мужчиной и женщиной явно имеет врождённую природу. В этом смысле гипотеза "парной привязанности" получила поддержку, хотя и с совсем другой стороны, чем представлял Десмонд Моррис.
     В то же время термины "парная привязанность", и, в этом отношении, термин "любовь" передают ощущение постоянства и симметрии, что, как может видеть любой, наблюдающий наш вид извне, не всегда гарантируется. Чтобы полностью оценить, насколько велика дистанция между идеализированной любовью и практически реальной версией любви у людей, мы должны делать то, что Триверс делал в своей статье 1972 года: сфокусироваться не на эмоции как таковой, а на абстрактной эволюционной логике, её воплощающей. В чём состоят соответствующие генетические выгоды самцов и самок у видов с внутренним оплодотворением, длительным сроком беременности, длительной зависимостью младенца от молока матери и довольно высокой мужской родительской инвестиционности? Обозрение этих выгод проясняет пути понимания того, как эволюция не только изобрела романтическую любовь, но и с самого начала развратила её.

Чего хотят женщины?

     Как мы уже знаем, для видов с низким MPI процесс ухаживания в своей основе довольно прост - самец просто жаждет секса; самка же не так прямолинейна, и может тянуть время, за которое она бы подсознательно оценила качество генов самца, либо изучая его, либо предлагая ему бороться с другими самцами за её благосклонность. Она может также держать паузу, чтобы взвесить вероятность наличия у него какой-нибудь болезни. И она может предложить сделать ей прекопуляционный подарок, как бы плату за её высокоценную яйцеклетку. Этот "свадебный подарок", технически являющийся крошечной мужской родительской инвестицией (так как он поддерживает её и её яйцеклетки), наблюдается у самых разных видов, от приматов до некоторых видов мух. (Самка висящей мухи настаивает на наличии мёртвого насекомого, которого она будет есть в продолжение копуляции. Если она съедает подарок прежде, чем самец закончит, она может прерваться для поиска другой пищи, оставляя его в самом разгаре страсти. Если же она не настолько быстра, самец может забрать остатки для последующих свиданий). Эти различные самочьи проверки обычно производятся довольно быстро; нет никакого смысла ухаживать в течение недель.
     Теперь введите в уравнение высокий MPI - мужскую инвестицию не только во время совокупления, но и продолжающуюся после рождения детёныша. Вдруг оказывается, что самка заинтересована не только в генетическом вкладе самца, не только в доступной пище, но и в том, что он принесёт к потомству после того, как оно материализуется. В 1989 эволюционный психолог Дэвид Басс (David Buss) опубликовал исследование копуляционных предпочтений в 37 культурах по всему миру. Он нашёл, что в каждой культуре женщины гораздо более мужчин акцентировались на финансовых перспективах партнёра. Это ещё не означает, что женщины врождённо склонны предпочитать богатых мужчин. Большая часть сообществ охотников-собирателей обладает очень незначительными запасами ресурсов и едва развитой частной собственностью. Утверждение о том, что эта тенденция строго врождённая, спорно; охотники-собиратели несколько тысячелетий назад покинули богатые земли и переместились в маргинальные зоны обитания, и таким образом, их нельзя полагать в этом смысле репрезентативными по отношению к нашим предкам.
      Но если все мужчины в древних условиях были в самом деле одинаково состоятельны (что, пожалуй, вряд ли), женщины могли и не придавать такого большого значения богатству мужчины, какое придаётся социальному статусу. В обществах охотников-собирателей статус часто транслировался во власть, влияя на раздел ресурсов; к примеру, раздел туши крупной добычи. В современных обществах богатство и статус часто идут взявшись за руки, образуя весьма привлекательный пакет в глазах средней женщины.
      Женщин также явно склоняют к благосклонности амбициозность и трудолюбие мужчин, и Басс нашёл эти предпочтения широко интернациональными. Конечно, амбиции и трудолюбие - качества, которые самка могла бы желать даже у видов с низким MPI, поскольку они показывают генетическую качественность. Это, однако, не так в отношении её оценки готовности самца инвестировать. Самка вида с высоким MPI может ожидать признаки великодушия, надёжности, и, особенно, длительной преданности конкретно к ней. Общеизвестно, что цветы и другие знаки внимания женщинами гораздо желаннее, чем мужчинами.
      Почему женщины должны быть столь придирчивы к мужчинам? В конце концов, - не самцы ли вида с высоким MPI предназначены для того, чтобы обосновываться, покупать дом, и косить лужайку каждый уик-энд? Здесь возникает первая проблема с такими понятиями, как любовь и парная привязанность. Самцы видов с высоким MPI, как это ни парадоксально, способны к большему предательству чем самцы видов с низким MPI. Триверс отметил, что оптимальной линией поведения самца является "смешанная стратегия". Даже если долгосрочная инвестиция - главная цель, тем не менее, тактика "соблазнить и исчезнуть" имеет генетический смысл, экономя время и ресурсы для других потомков, в которые самец уже будет инвестировать. Внебрачные дети могут преуспевать даже без отцовских инвестиций; они могут, к примеру, привлекать инвестиции какого-нибудь бедняги, полагающего что это его дети. Так что самцы видов с высоким MPI теоретически должны быть всегда бдительными в отношении противоположного пола.
     Конечно, так будет поступать самец с низким MPI. Но в этом случае это не эксплуатация, так как самка не имеет шансов получить гораздо больше от другого самца. У видов с высоким MPI этот шанс есть, и фиаско в получении инвестиций от данного самца может весьма дорого стоить.
     Таким образом, эти противоречивые цели - самочья антипатия к эксплуатации и самцовое сродство к ней - порождают своего рода эволюционную гонку вооружений. Естественный отбор может поддерживать самцов, умеющих хорошо обманывать самок насчёт их будущей преданности, и поддерживать самок, которые хорошо распознают этот обман; и чем эффективнее действует одна сторона, тем эффективнее - другая. Эта порочная спираль предательства и осторожности имеется даже в достаточно возвышенных действиях, таких как мягкие поцелуи, бормотание нежностей, и бесхитростная застенчивость.
     В конце концов, это теоретическая порочная спираль. Выходя за пределы всех этих теоретических спекуляций в область конкретных фактов, мы и в самом деле увидим, что изнанка всех этих поцелуев и нежностей обманчива. Эволюционные психологи лишь едва продвинулись в исследованиях, однако исследователи уже обнаружили, что мужчины заметно чаще, чем женщины, подают себя более добрыми, искренними и преданными, чем они есть. Но этот вид ложного рекламирования может быть лишь половиной повести, написать же другую половину намного сложнее.
     Спустя четыре года после написания статьи (1972 года) Триверс обратил внимание на то, что ещё одним каналом эффективного обмана является искренняя вера в свои слова. В нашем случае это так называемое ослепление любовью - ощущение глубокой привязанности к женщине, которая, однако, после нескольких месяцев половых контактов с ней, может начать восприниматься заметно менее восхитительной. И это является великой моральной отдушиной для мужчин, увлечённо соблазняющих, и как надоест - бросающих женщин. "Я её всегда любил!" - может трогательно вспоминать такой мужчина, если ему напомнить связанные с этим события.
     Нельзя утверждать, что любовь у людей хронически иллюзорна, и, влюбляясь, человек каждый раз искусно самообманывается. Иногда люди делают добро, держа свои клятвы вечной любви. Кроме того, тотальная (в полном смысле) ложь невозможна. В разгаре любви нет способа узнать, будь то на сознательном или подсознательном уровне, каким будет будущее. Генетически более перспективный партнёр может объявиться через три года, и нет гарантии, что и тогда он снова не потерпит жестокую неудачу, снижающую его ценность, и делая его супруга единственной репродуктивной надеждой.
     Но в условиях неизвестности насчёт того, сколько лжи о преданности будет впереди, естественный отбор склонен допускать ошибку в сторону преувеличения, делая секс более вероятным, но не приносящим уравновешивающих выгод. Вероятно, некоторые из таких выгод имелись в изначальной социальной среде нашей эволюции. Удирая из города, или даже деревни, мужчина даже и не ставил вопрос о возвращении, насколько сильно вопиюще ложные обещания могли бы заклеймить этого мужчину, либо в форме пониженного доверия или даже сокращения продолжительности жизни; антропологический архив содержит истории о случаях мести за преданную сестру или дочь.
     Аналогично материальная поддержка древней потенциальной предательницы и близко не была тем, что происходит в современном мире. Как отмечал Дональд Симонс, в среднем обществе охотников-собирателей каждый мужчина, могущий заполучить жену, отнюдь не уклонялся от этого занятия, и поэтому каждая женщина оказывалась замужем к моменту своей половой зрелости. Вероятно в древности не было половозрелых холостяков, кроме девочек-подростков в бесплодной стадии между первой менструацией и первой беременностью. Симонс полагает, что образ жизни современного флиртующего холостяка - совращение и уход от доступных женщин после года отношений в продолжении многих лет без намерений осуществлять в них длительные инвестиции - это эволюционная сексуальная стратегия. Это то, что случается, когда вы берёте психику самца, предпочитающего менять половых партнёров, и помещаете его в большой город, наполненный противозачаточными средствами.
     Ладно, даже если древний мир не был полон брошенных женщин, бормочущих после однократного соития "Все мужики - сволочи", то всё равно были резоны принять меры против мужчин, преувеличивающих свою преданность. Разводы могут происходить в обществах охотников-собирателей; мужчины собираются и уходят после рождения ребенка или двух, в том числе - в другую деревню. И многобрачие было нередким выбором.
     Мужчина может клясться в том, эта невеста будет центром его жизни, но спустя какое-то время после женитьбы будет тратить половину своего времени на попытки сосватать другую жену, и хуже того - преуспеть в этом, и направлять ресурсы мимо детей его первой жены. Учитывая такие перспективы, женские гены должны тщательно и заблаговременно разведать вероятную преданность мужчины. В любом случае, оценка преданности мужчины выглядит неотъемлемой частью женской психологии; мужская психология выглядит склонной иногда дезинформировать женщин в этом отношении.
     Эта мужская преданность небеспредельна - каждый мужчина может инвестировать в детей не больше времени и энергии, чем у него есть. И это одна из причин того, почему самки нашего вида ведут себя столь нетипично для всего остального животного мира. Самки видов с низким MPl, то есть у наиболее сексуальных видов, практически не конкурируют друг с другом. Даже если выбор сердца большинства из них пал на единственного, генетически наилучшего самца, то он с удовольствием сможет воплотить их мечты; копуляция обычно длится не очень долго. Но у видов с высоким MPI (типа нашего), где идеал самки - монополизировать самца её мечты, направив его социальные и материальные ресурсы на её потомство, - соревнование с другими самками неизбежно. Другими словами, высокие мужские родительские инвестиции направляют половой отбор сразу в двух направлениях. С одной стороны - самцы приспособлены конкурировать за дефицитные самочьи яйцеклетки; с другой - самки приспособлены конкурировать за дефицитные мужские инвестиции.
     Половой отбор, что и говорить, явно интенсивнее среди мужчин, чем среди женщин. И это обстоятельство способствовало разделению признаков на две группы. В конце концов, действия женщин по привлечению мужских инвестиций отличаются от действий мужчин по завоеванию женской сексуальной благосклонности. (Обычная женщина, в отличие от мужчины, не приспособлена для физического противоборства с другой женщиной). В сущности, каждый пол должен делать всё, что нужно для получения требуемого от другого, и каждый пол приспособлен к тому, чтобы этот процесс был ему интересен. Самки видов с высоким MPI вряд ли будут пассивны и бесхитростны. Иногда они просто естественные враги друг друга.

Чего хотят мужчины?

     Было бы заблуждением говорить, что самцы видов в высоким MPI выбирают своих партнёрш; в соответствии с теорией, они выбирают среди выбравших их самок. С одной стороны - они будут, не упуская подвернувшегося шанса, стремиться иметь секс со всем, что шевелится, чем будут подобны самцам с низким MPI. С другой - когда дело доходит до обхаживания самки для долговременного совместного предприятия - благоразумие имеет смысл; самцы могут предпринять только ограниченное число предприятий за свою жизнь, поэтому те гены, которые компаньон вкладывает в проект - гены здоровья, ума, прочего - следует тщательно исследовать.
     Различие было добыто деликатным исследованием, в котором и мужчин и женщин спрашивали о минимальном уровне ума, который их устроит в человеке, с которым они согласились бы познакомиться. В среднем, и мужчин и женщин устраивал средний ум. Другой вопрос выяснял, насколько неотразимым должен быть человек, с которым они бы согласились иметь половые отношения. Женщины ответили - О!, - что в этом случае означало: заметно выше среднего. Мужчины ответили - О!, - что в этом случае означало: заметно ниже среднего.
     Иначе говоря, ответы мужчин и женщин были разнонаправлены. Мужчина, с которым женщины хотели бы длительно встречаться, должен быть неотразимее среднего, а кандидат, пригодный в законные супруги должен быть ещё неотразимее.
      Это открытие, опубликованное в 1990 году, подтверждало предсказание, которое Триверс сделал в своей статье 1972 года о родительских инвестициях. Он писал, что у видов с высоким MPI "самец будет различать самок, которых он лишь оплодотворит, и самок с которыми он будет растить молодняк. Как и встарь, он будет более жаждать секса, и будет при этом менее самки привередлив в выборе полового партнёра. Но в последнем случае (взращивание потомства) они будут одинаково привередливы при выборе друг друга.
     Триверс знал, что природа дискриминации, хотя бы её интенсивность, также должна отличаться между самцом и самкой. Хотя оба они желают генетического качества в общем, вкусы их так или иначе отличаются. Так же, как у самок есть особая причина фокусироваться на способностях самца по обеспечению ресурсами, так и у самца есть особая причина фокусироваться на детородных способностях самки. Это среди прочего означает, очень высокое внимание к возрасту потенциального партнёра, поскольку фертильность снижается по мере приближения к менопаузе, после которой она резко падает.
     Эволюционные психологи специально исследовали последнее обстоятельство - является ли женщина после менопаузы сексуально привлекательной для среднего мужчины, и обнаружили, что нет. (Согласно Bronislaw Malinowski, жители острова Trobriand находят секс со старой женщиной "неприличным, смехотворным, и неэстетичным") Возраст важен даже до наступления менопаузы - особенно для длительных отношений; чем моложе женщина, тем больше детей она может выносить. В каждой из 37 культур, исследованных Бассом, мужчины предпочитали партнёров моложе себя, а женщины - старше. (Нахожу эту логику несколько сомнительной - следуя ей, можно было бы ожидать, что женщина тоже предпочитала бы мужчину помоложе - старый быстро умрёт, и некому будет снабжать ресурсами её всё ещё несамостоятельных детей. А ведь женщины бывают весьма благосклонны к очень немолодым мужчинам, почти старикам! Кроме того, если б дело было только в длительности репродуктивного периода, то мужчины бы предпочитали 13-14 летних девочек, ибо у них репродуктивное будущее самое многообещающее. Однако мужчины больше всего предпочитают 22-24 летних. И вообще, акцент на ресурсах как в этой книге, так и в книге Басса, при всей их безусловной важности, на мой взгляд неоправданно усилен. - А.П.).
     Важность молодости женщины для мужчины может помочь в объяснении чрезвычайного мужского интереса к физической привлекательности супруги; (этот интерес Басс зафиксировал также во всех тридцати семи культурах). Общим признаком усреднённой "красивой женщины" в исследовании, которое сопоставляло субъективные вкусы различных мужчин, были большие глаза и маленький нос. Так как по мере старения глаза женщины будут становиться меньше, а нос - больше, то эти признаки "красоты" - есть маркеры молодости, а следовательно - фертильности. Женщины могут позволить себе быть менее придирчивы к внешности мужчины - староватый мужчина, в отличие от староватой женщины, скорее всего фертилен. (Опять же, не могу не отметить небесспорность рассуждений: слишком уж велика разница в требовательности к красоте мужчин и женщин, тем более, что в мире остальных животных самцы вовсе не увлекаются молоденькими самочками (и даже наоборот, предпочитают зрелых!). Почему же у людей здесь "не как у всех"? Полагаю, что корень этих различий лежит в особенностях иерархического построения групп людей. Красивая молодая женщина для мужчины - это прежде всего статусный маркер, то есть - средство самоутверждения, типа шикарного автомобиля; знак его высокого положения в стайной иерархии. Для женщин это менее важно, т.к. женская иерархия строится по большей части как тень мужской; для женского самоутверждения гораздо важнее непосредственный ранг её мужчины, который, кстати, коррелирует с его возрастом - А.П.).
     Другой причиной относительной нетребовательности женщин к привлекательности лица мужчины может быть та, что женщину (сознательно, или подсознательно) волнуют другие вещи. Например - он обеспечит детей? Когда люди видят красивую женщину с уродливым мужчиной, они обычно предполагают, что он богат или занимает высокое положение в обществе. Исследователи были даже неприятно поражены, насколько часто этот вывод подтверждался.
     Когда дело доходит до оценки характера, до определения того, можете ли вы доверять этому партнёру, мужские предпочтения могут снова отличиться от женских, ибо способ предательства, угрожающего ЕГО генам, отличается от способа, угрожающего генам ЕЁ. Насколько естественно опасение женщины, что его инвестиции будут изъяты, настолько же естественно опасение мужчины о том, что он инвестировал не туда. Век генов мужчины, который тратит время на воспитание чужих детей, недолог. Триверс отметил в 1972 году, что у видов с высоким MPI и внутренним оплодотворением, "у самцов должна развиться адаптация, дающая какие-то гарантии того, что потомство самки - есть также его собственное потомство".
     Всё это может выглядеть сугубым теоретизированием - и это, конечно, так. Но эта теория, в отличие от теории "мужской любви", которая часто бывает искусным самообманом, легко проверяема. Через несколько лет после Триверса было предположено, что "антирогоносная" стратегия, возможно, органически присуща мужчинам - Мартин Дали и Марго Вилсон нашли некоторые свидетельства. Они поняли, что если рогоносность - это в и самом деле большая эволюционная опасность для мужчины, а для женщин соответственно - дезертирство, то мужская и женская ревность должна отличиться. Мужская ревность должна фокусироваться на сексуальной неверности, и мужчины должны быть весьма неумолимы в этом; женщина же, хотя она вряд ли будет приветствовать внесемейную активность партнёра, как потребляющую время и отвлекающую ресурсы, должна быть больше обеспокоена эмоциональной неверностью - разновидностью магнетической преданности другой женщине, которая в конечном счете, может отвлечь на себя большую долю ресурсов.
     Эти предсказания подтверждаются как вечной народной мудростью, так и накопленными за последние несколько десятилетий важным научными данными. Почему мысль о том, что их супруга может бывать в постели с другим мужчиной, приводит мужчин в такое бурное помешательство? Они не живут столько, сколько женщины могут проявлять эмоциональную привязанность, и это как правило, не чревато потерей времени и внимания партнёра. Жёны, со своей стороны, находят явную сексуальную неверность мужей травмирующей и реагируют резко, но при длительной неверности часто начинают компанию самоусовершенствования - диеты, косметика, "отвоёвывают его назад". Мужья имеют привычку реагировать на неверность гневом; но даже после того, как гнев проходит, они часто сохраняют неприязнь, омрачающую длительные отношения с изменщицей.
     Оглядываясь назад, Дали и Вилсон отмечали, что этот базовый шаблон поведения был зафиксирован (хотя и не подчеркнут) психологами до того, как появилась теория родительской инвестиции, которая его объяснила. Но эволюционные психологи теперь подтвердили этот шаблон в новой и мучительной подробности. Дэвид Басс анализировал кардиограммы мужчин и женщин, предложив им представить своих партнёров, делающих разные неприятные вещи. Когда мужчины представляли себе сексуальную неверность, их пульс подскакивал, словно после трех чашек кофе, выпитых подряд. Они потели, морщили брови. Но когда они вместо этого воображали многозначительную эмоциональную привязанность (очевидно - их партнёрши к другому мужчине - А.П.), они успокаивались, хотя и не до нормального уровня. Для женщин всё было наоборот - предполагаемая эмоциональная неверность, любовь к другой, даже не дополненная сексом, причиняла более глубокие физиологические страдания.
     Логическая основа мужской ревности сейчас уже практически неактуальна. В наши дни значительная часть неверных женщин пользуется контрацептивами и, стало быть обманно не подсовывают им на взращивание гены другого мужчины. Но ослабление резонов что-то не ослабляет ревность. Для среднего мужа тот факт, что его жена вставила вагинальный колпачок перед совокуплением со своим тренером по теннису, будет слабым утешением.
     Классический пример адаптации, которая пережила свою логику, - пристрастие к сладкому. Наша любовь к сладкому была хорошо приспособлена к обстановке, в которой существовали фрукты, но не конфеты. Теперь, когда пристрастие к сладкому может привести к тучности, люди пытаются сдержать эту страсть, и иногда это им даже удаётся. Но эти методы обычно косвенные, и мало кто находит их легкими; биологический смысл ощущения сладости - поощрить организм за дозу калорий, и механизм действия этого ощущения неизменен. Точно так же базовый импульс возникновения ревности очень трудно погасить. Однако у человека есть возможности некоторого контроля над этим импульсом, и, кроме того, имеется общественный контроль над некоторыми особо неприемлемыми формами воплощения этого импульса (к примеру - в форме насилия). Тюрьма, например.

Что ещё хотят женщины?

     Исследуя глубже ту серьёзную травму, что оставляет женская неверность в мужской душе, прежде всего, следовало бы задаться вопросом, почему эта неверность вообще существует. Почему женщина не прочь обмануть мужчину, рискуя навлечь гнев и потерять инвестиции супруга, хотя этим она не увеличивает численность своего потомства? Какая награда могла бы оправдать столь азартную игру? На это есть больше возможных ответов, чем вы могли бы представить.
     Сначала о том, что биологи называют "извлечением ресурса". Если бы женщины в обмен на секс получали подарки в том же стиле, как это делают самки висящих мух, то число таких подарков прямо бы зависело от количества половых партнёров. Наши ближайшие родственники, приматы, часто реализуют такую логику. Самка бонобо часто предоставляет сексуальные услуги в обмен на ломоть мяса. У обычных шимпанзе обмен секса на продовольствие менее прямолинеен, но очевиден; самец шимпанзе с большей готовностью угостит мясом самку, когда она демонстрирует красную набухшую вагину (что сигнализирует об овуляции).
     У людей женщины, конечно, не рекламируют момент овуляции. Теория "загадочной овуляции" (есть такая) трактует этот факт как адаптацию, предназначенную для расширения периода возможного извлечения ресурсов. Мужчины могут расточать подарки женщинам задолго до или после овуляции и получать секс взамен, блаженно не обращая внимания на бесплодность их достижения.
     Nisa, женщина из деревни племени охотников-собирателей !Kung San, откровенно говорила антропологам о материальной выгоде обладания несколькими половыми партнерами. "Один мужчина может дать Вам очень немного. Один даст Вам только один вид еды. Но когда возлюбленных несколько, то каждый приносит вам что-то ещё. Один приходит ночью с мясом, другой с деньгами, третий с бусинками. Ваш муж также добывает вещи и дает их Вам".
     Другая причина, побуждающая женщин совокупляться более чем с одним мужчиной - и другое преимущество скрытой овуляции - возможность оставить каждого из нескольких мужчин под впечатлением, что именно он - отец конкретного потомка. У разных видов приматов наблюдается некоторая корреляция между добрым отношением самца к молодняку, и шансами на то, что именно он их отец. Доминирующий самец гориллы, с его великолепным сексуальным положением, может быть вполне уверен, что молодежь в его группе - его дети; он балует их и надёжно защищает (хотя и в меньшей степени, чем отцы у людей). На другом конце спектра находятся обезьяны лангуры; самец лангура, как сексуальный ледокол, убивает детёнышей, зачатых не от него - у него это такая прелюдия к совокуплению с их матерью. Таким образом, прекращая кормление грудью (и соответственно - лактацию) самец лангура возвращает её к овуляционному процессу, концентрируя её энергию на его будущем потомстве.
     Всякому, кто возжелает решительно осудить мораль Лангуров, следует прежде обратить внимание на то, что детоубийство на почве неверности было приемлемо в различных человеческих обществах. Известны две культуры, в которых требовалось, чтобы дети у выходящих замуж женщин "с прошлым" были убиты. В культуре охотников-собирателей Аче (Парагвай) мужчины иногда совместно убивали новорождённого, у которого не было отца. Но жизнь ребёнка без любящего отца была очень трудна, даже если его и не убивали. Дети племени Аче, выращенные отчимами, до возраста 15 лет умирают вдвое чаще, чем дети, чьи родители живут вместе. Древняя женщина могла бы использовать выгоды от наличия множества сексуальных партнёров для защиты её детей от убийства и даже поддержке их.
     Эта логика не зависит от осознанности её половыми партнёрами. Как показал Малиновский, самцы гориллы и лангуров, как и островитяне Тробрианда, не ощущают биологического отцовства. Однако поведение самцов во всех трёх случаях свидетельствует о наличии неявного распознавания. Гены, обеспечивающие подсознательную чувствительность мужчин к намёкам на то, несёт или нет этот ребёнок его гены, процветали. Ген, который говорит, или по крайней мере, шепчет - "будь добр к детям, с матерью которых ты имел обильный секс до их рождения" добьется большего успеха чем ген, который говорит - "кради еду у детей, даже если ты имел регулярный секс с их матерью несколько месяцев перед их рождением".
     Эту теорию "потомков неразберихи", объясняющую женский промискуитет, защищала антрополог Сара Блаффер Хрди. Хрди характеризовала себя как социобиолога-феминистку, и поэтому у неё, возможно, есть более чем научный интерес к аргументации в пользу того, что самки у приматов стремятся быть "высококонкурентоспособными, ...сексуально напористыми индивидуумами". Эдак мужчины-дарвинисты могут с большим удовольствием выдвинуть гипотезу о предназначенности мужчин к тому, чтобы быть пожизненной сексуальной плёткой для женщин. Научные теории питаются из многих источников. Весь вопрос в том, работают ли они.
     Оба этих объяснения женского промискуитета - и теория "извлечения ресурса", и "потомков неразберихи" - в принципе могут быть приложены как к одинокой женщине, так и к замужней. Действительно, оба объяснения имели бы смысл для видов с низким или нулевым MPI и вполне объясняют чрезвычайный промискуитет самок бонобо или шимпанзе. Но есть и третья теория, которая исходит исключительно из динамики мужской родительской инвестиции, и таким образом особо приложима к жёнам. Это теория "лучшего из двух миров".
     У видов с высоким MPI самка стремится к двум вещам - хорошим генам и высоким, длительным инвестициям. Она может не найти их в одной упаковке, но можно взять две... Можно обманно раскручивать одного преданного, но не слишком мускулистого и мозговитого партнёра на взращивание потомства другого мужчины. Здесь загадочная овуляция могла бы быть удобной помощницей предательства. Мужчине было бы нетрудно ограждать свою супругу от оплодотворения конкурентом, если краткая стадия способности к зачатию явно видима; но если она выглядит способной к зачатию постоянно, оберегание становится проблематичным. Это именно та неразбериха, которую женщине желательно создавать, если она хочет потреблять ресурсы одного человека, а получать гены - от другого. Конечно, женщина не может сознательно стремиться к этой цели. И она даже не может сознательно отслеживать момент овуляции. Но она может стремиться к этому на подсознательном уровне.
     Теории, привлекающие так много подсознательных мотивов могут выглядеть слишком заумными, особенно людям, не проникшимся циничной логикой естественного отбора. Но есть убедительные свидетельства того, что женщины становятся сексуально активнее вблизи момента овуляции; два исследования показали, что женщины, посещающие бары для холостяков, вблизи момента овуляции одевают на себя больше украшений и накладывают больше косметики, что вполне можно уподобить рекламированию самкой шимпанзе своей розовой набухшей вагины, что в свою очередь привлекает к этой женщине больше мужчин, расширяя её выбор. И эти украшенные женщины действительно склонны иметь более тесный физический контакт с мужчинами в продолжение вечера.
     Другое исследование, проведённое британскими биологами Р. Робин Бакер и Марк Беллис, показало, что женщины, практикующие неверность, чаще делают это вблизи момента овуляции. Это может означать, что предметом её внимания являются не только ресурсы секретного возлюбленного, но и его гены.
     Безотносительно к истинным мотивам обмана женщиной своего супруга (или как биологи дипломатично-нейтрально выразились, "внепарной копуляции"), она вполне осознаёт, что делает. Анализы крови показывают, что в некоторых городских районах, более чем четвёртая часть детей, возможно, была зачата кем-то другим, нежели официальный муж. И даже в деревне племени !Kung San, которая вполне отражает жизнь древних людей, и которая слишком мала, чтобы можно было успешно скрыть тайную связь, у одного из пятидесяти детей были обнаружены признаки внебрачного происхождения. Да, женская неверность имеет явно длинную историю.
     В самом деле, если бы женская неверность не практиковалась бы с древнейших времён, то с чего могла бы взяться такая, доходящая до маниакальности, мужская ревность? Но если бы мужчины очень часто вкладывали свой тяжкий капитал в детей их супругов так, как будто женская неверность давно обуздана, то гены, поощряющие такие инвестиции, давно бы вымерли; мужская психика - эволюционное свидетельство былого поведения женщин. И наоборот. Если "психологическое" свидетельство вас не убеждает, рассмотрите данные из физиологии - мужские яички, точнее, отношение их среднего веса к весу тела. Шимпанзе и другие виды с высокой относительной массой яичек практикуют полигамную систему размножения, при которой самки весьма промискуитетны. Виды с низким относительным весом яичек или моногамны (к примеру - гиббоны), или полигинийны (гориллы), у которых один самец монопольно владеет несколькими самками. (Полигамия - более общий термин, обозначающий как самца, так и самку, имеющих нескольких супругов). Объясняется это просто. Если самки постоянно спариваются с несколькими мужчинами, то те мужские гены будут иметь преимущество, которые производят большее количество спермы для их транспортировки. Шансы мужчины доставить свою ДНК в данную яйцеклетку явно зависят от абсолютного объёма спермы, поскольку конкурирующие орды спермы вступают в подпольное сражение. Яички самцов данного вида, таким образом, отражают многовековые сексуальные приключения его самок. У нашего вида относительный вес яичек находится между таковым у шимпанзе и гориллы, свидетельствуя о том, что наши женщины не столь разнузданны, как самки шимпанзе, но тем не менее склонны к сексуальным авантюрам. (Об исторической женской промискуитетности говорят также и некоторые иммунологические данные. Женская плацента иммунологически не рассчитана более чем на 3-4 беременности от одного мужчины. Иммунологический плацентарный барьер немного проницаем, что приводит к постепенному накоплению в организме женщины антител к белкам её мужа, и очередной плод (частично несущий эти белки) может подвергнуться имунной атаке организмом матери. Такая атака чревата неполноценностью плода или его гибелью, что довольно часто бывает у последних детей в многодетных семьях (например, неполноценным был последний сын Чальза Дарвина). "Народная мудрость" связывает неполноценность ребёнка с возрастом матери, хотя на деле имеет значение не её возраст, а номер ребёнка. Важно, что эффект практически не имеет места, если от одного мужчины рождалось не более 3 детей, даже если их суммарное количество очень велико. Если бы в ходе эволюции женщины не практиковали (по крайней мере - в имеющихся масштабах) промискуитет, то плацентарный барьер работал бы лучше. - А.П.)
     Конечно, авантюризм не тождественен неверности. Возможно, в жизни древних женщин были разнузданные безбрачные периоды, в которые довольно массивные яички мужчины были бы оправданы, и которые также хорошо работали в периоды нежной моногамности. Но может быть, и нет. Рассмотрим более убедительное свидетельство женской неверности - непостоянную плотность спермы. Вы, наверное полагаете, что количество сперматозоидов в эякуляте мужа зависит только от того, как долго у него не было половых контактов? Неправильно. В работе Пекарем и Беллисом показано, что количество спермы сильно зависит от того, как долго мужчина не видел свою супругу... Чем выше вероятность того, что женщина приняла сперму от других мужчин, тем щедрее её супруг продуцирует свои собственные "войска". Опять же - раз естественный отбор разработал такое умное оружие, значит, действительно были битвы, где оно применялось.
     Это также свидетельствует о способности естественного отбора к разработке одинаково умного психологического оружия, в пределах от яростной ревности до где-то парадоксальной склонности некоторых мужчин сексуально возбуждаться от мысли об их супруге в кровати с другим мужчиной. Или, обобщая, склонность мужчин рассматривать женщин как имущество. В статье 1992 года под названием "Мужчина, который принимал свою жену за движимое имущество" Уилсон и Дали написали, что "мужчины предъявляют права на конкретную женщину подобно тому, как певчие птицы предъявляют права на территорию, львы предъявляют права на убийство, а люди обоих полов предъявляют права на ценности...".
     Что касается мужского взгляда на женщину как на имущество, то это более чем метафора; некоторые из наших врождённых поведенческих алгоритмов явно активизируются в коллекционной и коммерческой сферах.
     В результате действия всех этих факторов возникает своего рода эволюционная гонка вооружений. Поскольку мужчины становятся более настороженными к угрозе измены, женщины совершенствуются в способах убеждения мужчины, что их обожание граничит с благоговением, а их верность - свята. В частности, они и сами могут в это верить - до определённой степени. Действительно, учитывая последствия раскрытой неверности (вероятный уход оскорбленного мужчины, и, быть может, - насилие) женский самообман должен быть отлично отлажен. Он может быть особенно адаптивен для замужней женщины, позволяя ей не чувствовать хроническую тревогу при занятиях сексом, когда её подсознание хранит нацеленность на стороннего партнёра, активизирющееся лишь тогда, когда страсть с ним гарантирована.

Дихотомия мадонны-шлюхи

     Противодействующее неверности поведение может быть полезным не только тогда, когда мужчина женат, но и до того - при выборе невесты. Если возможные кандидатки отличаются по их промискуитетности, и если из промискуитетных, скорее всего, получатся менее преданные жёны, то естественный отбор мог приучить мужчин делать соответствующие выводы. Промискуитетные женщины были бы желаннее как краткосрочные сексуальные партнеры - их благосклонности можно добиться меньшими усилиями. Но они представляют собой весьма скверную кандидатку в жёны, сомнительный проводник мужской родительской инвестиции.
     Какие эмоциональные механизмы, какой комплекс соблазнов и отвращений естественный отбор мог бы использовать, чтобы заставить мужчин непостижимо следовать этой логике? Как отметил Дональд Симонс, необходимость выбора одного кандидата порождает знаменитую дихотомию мадонны-шлюхи, склонность мужчин думать о "двух сортах женщин" - сорта уважаемых женщин, и сорта женщин только для секса.
     Можно представить процесс ухаживания как, помимо прочего, процесс позиционирования женщины в той или другой категории. Критерии оценки могли бы быть следующими: Вы находите женщину, которая выглядит генетически достойной ваших инвестиций, начинаете проводить время с ней. Если она относится к вам вполне благосклонно, но воздерживается от секса, вы остаётесь с ней. Но если она явно стремится к сексу сразу же - нет причин не сделать ей одолжения. Но если секс оказывается легкодоступен, вы можете захотеть перейти от инвестиционного стиля отношений к эксплуатационному. Её сексуальное рвение может означать, что её легко соблазнить - не самое желательное качество в жене.
     Конечно, сексуальная страстность некоей конкретной женщины может и не означать её лёгкую соблазняемость; возможно, она такова лишь с одним мужчиной, которого она нашла неотразимым. Однако существует корреляция между скоростью, с которой женщина уступает мужчине, и вероятностью, что позднее она обманет его, и эта скорость - есть статистически значимый сигнал для важных генетических выводов. Столкнувшись со сложностью и часто непредсказуемостью поведения людей, естественный отбор может поступать весьма удивительно.
     Только нужно добавить маленький пустячок в эту стратегию - насилие. Мужчина может принуждать женщину к раннему сексу, за который он в конечном итоге её и накажет. Как лучше всего проверить сдержанность женщины, которая так драгоценна, и в чьих детей вы собираетесь вкладывать капитал? И если сдержанность оказалась недостаточной, то, как быстрее всего засеять это поле своими семенами перед переселением на более достойные ландшафты?
     В своей чрезвычайной, патологической форме, комплекс мадонны-шлюхи (дихотомизация женщин) делает некоторых мужчин неспособными иметь половые отношения со своей женой, столь святой она им кажется. Очевидно, что поклонение такой степени вряд ли одобрит естественный отбор. Но и в обычной, более умеренной версии, различие между мадоннам и шлюхам имеет весьма отчётливую печать эффективной адаптации. Она побуждает мужчин выказывать почтительную преданность к сексуально сдержанным женщинам, в которых они хотели бы инвестировать, именно ту преданность, которую женщины будут требовать перед допуском к телу. И она же позволяет мужчинам невинно эксплуатировать женщин, в которых они не хотят вкладывать, относя их к категории, заслуживающей презрение. Эта категория пониженного, временами почти нечеловеческого морального статуса, как мы далее увидим - любимый инструмент естественного отбора, особенно эффективный во время войн.
     В интеллигентной компании мужчины иногда отрицают, что они изменяют свое мнение о женщине, после того, как она им легко отдалась. И правильно делают. Такое признание выглядело бы морально реакционным. Возможно, вам трудно убедить самого себя уважать такую женщину утром, но это было бы предусмотрительно на будущее.
     Многие современные жёны могут засвидетельствовать, что ночь с мужчиной на ранней стадии ухаживания не убивает перспектив долговременной преданности. (Многие, наверное, сталкивались с ситуацией: Вы сердобольно даёте голодной дворняге кусок колбасы, и зарабатываете этим её безграничную и преданную любовь. Она идёт за вами как приклеенная, преданно глядя в глаза и с робкой надеждой повиливая хвостом - она явно готова служить вам верой и правдой. Аналогичные ситуации возможны и в отношении молодых людей, обезумевших от женской неблагосклонности, и, вопреки всем дихотомиям, приклеивающихся к женщине после первого секса. Но готов ручаться, что 99% женщин, столкнувшись с таким, по собачьи преданным мужчиной, чрезвычайно быстро к нему охладеют (мягко говоря; отвращение - вот более адекватное обозначение), хотя по жизни и будут жаловаться на недостаток мужской преданности как таковой. - А.П.). Мужчина (в значительной степени - неосознанно) оценивает вероятность преданности женщины по многим параметрам - её репутации, того, как она глядит на других мужчин, насколько она честна безотносительно к сексу. Девственность женщины, даже теоретически не рассматривается мужским подсознанием как гарантия надёжности инвестиций. Степень предпочтения девственной невесты меняется от мужчины к мужчине и от культуры к культуре и, если судить по некоторым обществам охотников-собирателей, она была весьма низка в древности. Возможно, что мужчины приспособлены выбирать лучшее из возможного. Хотя в викторианской Англии некоторые мужчины и настаивали на девственности невест, но термин "дихотомия мадонны-шлюхи" есть просто не очень точное обозначение более гибкой мыслительной тенденции.
     Однако эта гибкость ограничена. Есть некоторый предел женской промискуитетности, превышение которого делает мужские родительские инвестиции генетически бессмысленными. Если некая женщина имеет неизбывное обыкновение спать каждую неделю с новым мужчиной, то тот факт, что так поступают все женщины в этой культуре, не делает выбор её в качестве супруги логичным. В таком обществе мужчины должны полностью отказаться от концентрированных родительских инвестиций, и сосредоточиться на попытках спариться с максимально возможным количеством женщин. То есть, они должны уподобиться шимпанзе.

Самоанские викторианцы

     От дихотомии мадонны-шлюхи долго отмахивались как от отклонения, одного из патологических продуктов западной культуры. В частности, викторианцы, с их чрезвычайным акцентом на девственности и громком презрении ко внебрачному сексу, несут ответственность за взращивание и даже изобретение многих патологий. Только мужчины во времена Дарвина были более свободны в сексе, чем были подобны мужчинам в незападных, сексуально либеральных обществах. Как всё изменилось!
     Неприятность в том, что те идиллические, незападные общества, скорее всего существуют только в умах дезинформированных (если не ангажированных) академиков. Классический пример - Маргарет Мид, одна из нескольких видных антропологов, реагировавших в начале 20-го века на политические злоупотребления дарвинизма, подчеркивая гибкость человеческого вида и утверждая, что у людей уже практически отсутствуют врождённые поведенческие тенденции. Самая известная книга Мид, "Совершеннолетие на островах Самоа", произвела сенсацию при её появлении в 1928 году. Казалось, она нашла культуру, почти лишённую многих западных пороков: иерархии статусов, бурного противоборства и всех видов бесполезных страстей вокруг секса. Здесь на островах Самоа Мид написала, что девочки отсрочивают брак на "так много лет свободных любовных ласк, насколько это возможно". Романтичная любовь, "как это наблюдается в нашей цивилизации" связанная с идеями "исключительности, ревности и вечной преданности", просто "не имеет места на островах Самоа". Что за замечательное место!
     Трудно преувеличить влияние результатов Мид на умы двадцатого века. Утверждения о природе человека всегда сомнительны, и уязвимы в случаях открытий даже единственной культуры, где каких-то фундаментальных элементов не наблюдается. Многие в двадцатом веке встречали такие утверждения единственным вопросом: "А есть ли это на Самоа"?
     В 1983 году антрополог Дерек Фриман издал книгу, названную "Маргарет Мид и острова Самоа: Создание и крах антропологического мифа". Фриман провел почти шесть лет на островах Самоа (Мид провела девять месяцев и вначале не говорила на местном языке), и был хорошо осведомлён об их предшествующей ранней истории, до контакта с Западом, который многое изменил на островах.
     Его книга повергла репутацию Мид как крупного антрополога в большое замешательство. Он изобразил её как прибывшего на острова Самоа наивного двадцатитрёхлетнего идеалиста, погрязшего в модном культурном детерминизме, предпочитавшего не жить среди аборигенов, и затем, будучи зависимой от намеченных интервью, бывшей обманутой самоанскими девочками, которые, играя, ввели её в заблуждение. Фриман атаковал данные Мид по всему фронту - предположение о слабости статусной конкуренции, простое счастье Самоанской юности - секс для текущих потребностей, подразумеваемое незначительное значение ревности и мужского собственничества, кажущееся безразличие мужчин к дихотомии мадонны-шлюхи.
     При близком, пункт за пунктом, рассмотрении результатов Мид, оказалось, что они менее радикальны, чем её глянцевые, разрекламированные обобщения. Она признала, что самоанские мужчины испытывали определённую гордость при завоевании девственницы. Она также отметила, что каждое племя имело церемониальную девственницу - девочку "благородного происхождения", часто дочь вождя, которая тщательно охранялась, перед самим браком вручную лишалась девственности, а кровь её гимена была доказательством её чистоты. Но Мид настаивала, что эта девочка была отклонением, "исключением из свободного и легкого экспериментирования", которое было нормой. Родители более низкого ранга "удовлетворенно игнорируют" сексуальное экспериментирование их дочерей. Мид согласилась почти перед смертью, что проверка девственности "теоретически" выполнялось "на свадьбах людей всех рангов", но она сочла церемонию незначимой, от которой участники легко и часто уклонялась.
     Фриман поднял массив более спокойных наблюдений Мид и указал на некоторые вещи, на которые она не сумела должным образом обратить внимание. Он писал, что ценность девственниц была настолько велика в глазах достигших брачного возраста мужчин, что за юной женщиной любого социального ранга следили её братья, которые "бранят, и иногда бьют" её, если обнаружат её с "мальчиком, подозреваемым в наличии намерений лишить её девственности". Подозреваемый же мальчик "подлежал нападению с большой свирепостью". Молодые люди, которым не везло с женщинами, иногда добывали партнёршу, подкравшись ночью, и насильственно лишали её девственности, а затем угрожали раскрыть ее порченность, если она не согласится на брак (возможно, в форме тайного бегства - вернейшего способа избежать проверки девственности). Невеста, которая в день свадьбы не оказалась девственницей, подлежала публичному осуждению и характеризации как шлюхи.
     В анналах исследователей Самоа одна лишенная девственности женщина описана как "распутная женщина, подобная пустой раковине, брошенной в морской отлив"! Песня, исполняемая при церемонии лишения девственности содержит примерно следующее:

"Все другие не сумели достичь входа,
все другие не сумели достичь входа....
Он первый впереди,
он первый впереди
O, будь впереди..."

Всё это - отнюдь не признаки сексуально либеральной культуры.
     Теперь ясно, что некоторые из предположительно западных пороков, что Мид нашла отсутствующими на островах Самоа, были возможно, подавлены именно западным влиянием. Фриман отметил, что миссионеры добились, чтобы проверка девственности была менее публичной, выполнялась бы в помещении и за ширмой.
     Сама Мид писала, что в былые времена, если церемониальная девственница в момент свадьбы оказывалась не девственницей, то "её родственники женского пола набросились бы на неё, били камнями, уродуя, и иногда смертельно травмируя девочку, опозорившую их дом".
     То же самое с Самоанской ревностью, которая, как подчёркивала Мид, была так приглушена западными стандартами под влиянием европейцев. Мид писала, что муж, заставший свою жену в процессе прелюбодеяния, мог бы быть умиротворён безвредным ритуалом, который, как она утверждала, заканчивается в атмосфере дружелюбия. Обидчик мужа должен был привести мужчин своей семьи, сесть рядом с домом оскорблённого мужа с мольбами и предложениями искупляющих подарков, пока ожидаемое прощение не будет получено; все зароют топор войны к обеду. Конечно, замечала Мид, в былые дни оскорблённый мужчина мог взять дубину и вместе с родственниками пойти убивать всех безоружных.
     То, что насилие стало менее распространённым под христианским влиянием, это конечно завет человеческой гибкости. Но если мы хотим понять сложные параметры этой гибкости, мы должны прояснить себе ту основу, на которую ложатся наши "изгибающие" воздействия. Снова и снова Мид, наряду с целой когортой культурных детерминистов середины двадцатого века, была опровергнута.
     Дарвинизм помогает навести порядок в записях. Новое поколение антропологов-дарвинистов расчёсывает старые этнограммы и проводит новые полевые исследования, находя вещи, которые прошлые антропологи не подчёркивали или даже не замечали. Вырисовывается много общих черт "природы человека", и одна из наиболее жизненных - дихотомия мадонны-шлюхи. В экзотических культурах от островов Самоа до Mangaia и земель Аче в Южной Америке, уж кого-кого, а женщин с репутацией чрезвычайно промискуитетных мужчины активно избегают в планах долговременных отношений.
     Анализ фольклора также показывает, что полярная альтернатива "хорошей/плохой девочки" - это вечно повторяющийся фольклорный образ и на дальнем востоке, и в исламских странах, в Европе, и даже в доколумбовой Америке.
     Тем временем, в лаборатории психологии Дэвид Басс нашёл свидетельства того, что мужчины качественно различают краткосрочных и долгосрочных партнёрш. Признаки промискуитетности (короткое платье или агрессивный язык телодвижений) делают женщин более привлекательными для краткосрочных отношений и менее привлекательными для долгосрочных. Признаки отсутствия сексуального опыта срабатывают более косвенно. Пока же гипотеза о том, что дихотомия Мадонны-шлюхи является (по крайней мере - в какой-то степени) врождённой моделью поведения, опирается на достаточно прочную теорию, а также, хотя и не исчерпывающие, но всё же имеющиеся антропологические и психологические свидетельства.
     Опытные матери во все эпохи предупреждали дочерей, что будет если у мужчины сложится впечатление о ней как о девочке "некоего сорта" - он не будет уважать их больше.

Быстрые и медленные женщины

     Альтернатива мадонны-шлюхи - это дихотомия, наложенная на континуум. В реальной жизни женщины не являются или только "быстрыми" или только "медленными"; они промискуитетны в различной степени, в пределах от "совсем нет" до "очень и очень". Так что вопрос о том, почему женщины имеют тот или другой тип не имеет смысла. Имеет же смысл вопрос: почему некая женщина находится ближе к одному краю спектра, чем к другому; почему женщины различаются по степени сексуальной сдержанности? И как в этом отношении насчёт мужчин? Почему некоторые мужчины способны к непоколебимому единобрачию, а другим свойственно чрезвычайно отклоняться от этого идеала? Заложено ли это различие - между мадоннами и шлюхами, между мужьями и мужланами - в генах? Определённо да. Но дело в том, что фраза "в генах" является столь неоднозначной, чтобы по существу бессмысленна.
     Давайте начнём с популярной концепции "в генах". Действительно ли одним женщинам, с того момента, когда сперма их отца оплодотворила яйцеклетку их матери, почти суждено быть мадоннами, а другим соответственно - шлюхами? Мужчины - они от рождения одни папочки, другие - мужланы? Ответ и для мужчин и женщин такой: вряд ли, но не исключено. Как правило, две резко противопоставленные черты не будут одновременно сохранены естественным отбором. Одна из них обычно хотя бы немного более благоприятствует отбору их носителя. И при наличии достаточного времени этот признак должен вытеснить другой. Именно поэтому почти все гены в вас такие же, как и гены любого другого жителя Земли. Но есть такая штука, называемая "частотно-зависимым отбором", при котором ценность признака снижается по мере того, как он становится "массовым" в популяции, и тогда естественный отбор ставит предел его господству, оставляя место для альтернативы.
     Рассмотрим рыбок-синежаберников (Lepomis macrochirus). Обычный самец синежаберника взрослеет, строит связку гнёзд и ждёт самок, которые отложат икру, которую он оплодотворяет и далее охраняет. Это - честный член сообщества. Но у него может быть до 150 гнёзд, что делает их уязвимыми для действий самца-халявщика, которому достаточно секунды, чтобы оплодотворить икру пока хозяина нет. А честный будет потом выращивать этих мальков, как своих. На определённых стадиях жизни такие халявщики даже имитируют окраску и поведение самок, чтобы маскировать свои тайные намерения. Очевидно, что баланс между халявщиками и их жертвами устойчив. Халявщики вполне успешны в деле распространения своих генов - иначе бы их не было в популяции. Но поскольку этот успех повышает их долю в популяции, суммарный их успех снижается, так как уменьшает долю полноценных самцов - эдаких "талонов на питание" халявщиков. Это как раз ситуация, когда собственный успех является одновременно и собственным наказанием. Чем больше халявщиков рождается, тем меньше потомства может оставить один халявщик.
     В идеале, доля халявщиков должна расти, пока средний халявщик не будет порождать столько же потомков, сколько и честный синежаберник. В этот момент любые изменения долей, рост или сокращение, изменят эффективность одной из двух этих стратегий размножения в направлении восстановления баланса. Это равновесие известно как "эволюционно-стабильное"; этот термин предложил британский биолог Джон Мейнард Смит, который в 1970-х годах разработал концепцию частотно-зависимого отбора. Халявщики вида синежаберников, видимо давно достигли эволюционно-стабильной численности их фракции, которая составляет примерно пятую часть популяции.
     Баланс сексуального предательства у людей отличается от синежаберников, отчасти из-за характерного для млекопитающих внутреннего оплодотворения. Но Ричард Докинз посредством абстрактного анализа нашего вида показал, что логика Мейнарда Смта к нам, в принципе, вполне применима. Другими словами, в нашей ситуации ни скромницы, ни распутницы, ни папочки, ни мужланы - никто не может иметь полной монополии. Напротив, успех каждой стратегии самокорректируется по мере распространённости остальных трёх, и все они стремятся к равновесию. Докинз нашёл, что 5/6 женщин будут скромницами, и 5/8 мужчин будут преданными мужьями.
     Теперь, когда вы поняли этот факт, я рекомендую вам забыть ранееизложенное. Нет, не забывайте приведённые доли, которые, впрочем, вытекают из довольно произвольных предположений в рамках теоретической модели; забудьте предположение о том, что каждый человек должен относиться только к той категории, или к другой. Как отмечали Мейнард Смит и Докинз, установление устойчивого равновесия возможно даже в случае, если эти магические доли содержатся внутри индивидуумов. То есть - каждая женщина скромна в 5/6 ситуаций, чреватых коитусом, а мужчина - в 5/8 аналогичных ситуаций. Это верно, даже если ситуации реализуются случайно, то есть - каждый человек в такой чреватой ситуации бросает монетку, чтобы принять решение. Вообразите, насколько эффективнее может действовать человек, который будет обдумывать каждую такую ситуацию (сознательно или нет), и делать обоснованное заключение об оптимальной стратегии в данных обстоятельствах!
     Или представьте себе другой вид гибкости: программа развития в детстве оценивает локальную обстановку, и во взрослом состоянии побуждает человека следовать наиболее выгодной стратегии. Наложим эти построения на мир синежаберников: вообразите самца, который в юности исследует окружающий его мир, вычисляет распространённость пригодных для использования честных самцов и затем "решает" - стать ли ему халявщиком или нет. Эта пластичность должна в конечном итоге, возобладать в популяции, предавая однозначные стратегии забвению.
     Мораль истории: гибкость, учитывающая текущую обстановку, обычно побеждает статичность. Фактически гибкость выигрывает частичную победу даже у синежаберников, которых вряд ли можно заподозрить в высокоразвитой коре головного мозга. Хотя гены склоняют некоторых самцов синежаберника к одной стратегии, а других - к другой, но склонность - это далеко ещё не всё; самец воспринимает текущую информацию перед принятием "решения" о выборе той или иной стратегии. Очевидно, что гибкость возрастает по мере перехода от рыб к людям. Мы имеем огромные мозги, наполненные рассудком, используемом для искусной настройки на меняющуюся обстановку. Учитывая многие параметры внешней социальной обстановки, мы можем регулировать субъективную ценность ролей мадонны или шлюхи, мужлана или папочки, включая анализ способа реагирования других людей на конкретные активы и склонности; естественный отбор был бы неестественно туп, если бы не поддержал гены, вырабатывающие умственные способности, чувствительные к этим признакам.
     Аналогичные закономерности действуют и во многих других сферах. Ценность принадлежности человека к данному "типу" - скажем, коллективиста или скряги - зависела в течение эволюции от вещей, меняющихся по времени, месту и конкретной персоне. Гены, которые безвозвратно зафиксировали наших предков в одном типе индивидуальности, теоретически должны терпеть неудачу в соревновании с генами, которые фиксировали индивидуальные качества более гибко.
     Это не вопрос консенсуса. В литературе известно несколько статей с названиями типа "Эволюция убеждённого пройдохи". Возвращаясь к царству мадонн и шлюх, можно вспомнить о теории, что некоторые женщины врождённо склонны действовать в пространстве "человека сексуального"; они беспорядочно копулируют с сексуально привлекательными мужчинами (красивыми, умными, мускулистыми и так далее), рискуя величиной мужской родительской инвестиции, которую они могли бы заполучить, будь более "мадоннами". Зато есть вероятность, что их сыновья будут, подобно отцам, высокопривлекательными и, следовательно, плодовитыми. Такие теории интересны, но все они сталкиваются с тем же самым препятствием: стратегии убеждённого пройдохи, и промискуитетной женщины эффективны, но стратегия гораздо более эффективна, когда гибка, настолько, что просто может быть отброшена при первых же признаках вероятного провала. А человеческий мозг - вещь довольно гибкая.
     Подчеркивая эту гибкость, мы не должны иметь в виду, что все люди рождены психически идентичными, что все индивидуальные различия - есть результат влияния среды. Наличие важных генетических предпосылок для таких черт характера, как нервозность и экстраверсия, доказано. Как выяснили конкретные генетические исследования, эти черты определяются наследственными предпосылками примерно на 40 процентов. Для сравнения - рост человека определяется генами на 90 процентов, и лишь только 10 определяется характером питания и другими особенностями окружающей обстановки. Вопрос в том, почему эти, несомненно важные генетические различия существуют.
     Как различная степень генетической предрасположенности к экстраверсии отражает различную персонализацию "типов" в ходе частотно-зависимого отбора? Хотя частотная зависимость была рассмотрена классиками на примере двух или трёх различных поведенческих стратегий, методика может быть применена и для более сложно градуированного множества. А может быть отличающиеся генетические предрасположенности - это только "шум", некий непредвиденный побочный продукт развития, не обработанный естественным отбором? Никто точно не знает; эволюционные психологи придерживаются различных мнений. В чём они сходятся, так это в том, что большая часть персональных историй есть фиксация исходной гибкости.
     Этот акцент на психологическом развитии не означает нашего возврата на 25 лет назад, когда социологи приписывали всему увиденному часто совершенно невнятное "влияние среды". Главное обещание эволюционной психологии состоит в помощи в определении сил, и выработке хороших теорий развития индивидуальности. Другими словами, эволюционная психология призвана помогать нам не только видеть "струны" природы человека, но и то, как эти струны настроены. Она не только показывает нам, что (и почему) мужчины во всех культурах весьма склонны к сексуальному разнообразию, но и может предложить объяснения того, как конкретные обстоятельства делают одних мужчин более склонными к этому, чем других. Она не только показывает нам, что (и почему) женщины во всех культурах сексуально более сдержаны, но и способна предложить объяснения того, откуда берутся женщины, бросающие вызов этому стереотипу.
     Хороший пример приведён в статье Роберта Триверса 1972 года на тему родительской инвестиции. Триверс отметил две поведенческие тенденции, которые социологи уже раскрыли:
(1) чем привлекательнее юная девочка, тем выше её шансы на удачное замужество (за мужчину более высокого социально-экономического статуса); и
(2) чем выше сексуальная активность юной девочки, тем ниже для неё вышеназванные шансы.
     Прежде всего, эти две тенденции имеют независимый эволюционный смысл. Богатый мужчина высокого статуса часто имеет широкий выбор жаждущих его женщин, и у него есть реальная возможность выбрать красивую женщину, причём, скорее, мадонну. Триверс продолжил анализ. Он спросил: Возможно ли, что женщины уже в юности приспосабливают свои репродуктивные стратегии к имеющимся у них активам? Другими словами, возможно ли, что юные девочки, получая внешние социальные сигналы об их красоте, извлекают из неё максимум, сексуально сдерживаясь, и тем самым повышая свою привлекательность для высокостатусных, инвестиционно перспективных мужчин, ищущих симпатичных мадонн?
     Менее привлекательные женщины с меньшими шансами воспользоваться сексуальной сдержанностью становятся более промискуитетными, привлекая небольшие порции ресурсов от многих мужчин. Хотя эта промискуитетность несколько снижает их ценность как жён, но без этого они бы (в древних условиях) могли бы быть обречены остаться без мужа. В типичном обществе охотников-собирателей почти любая фертильная женщина имеет возможность найти мужа, пусть далёкого от идеала, или в крайнем случае - разделить его с другой женщиной (хочу обратить внимание, что рассмотрев "быстрых и медленных женщин", автор даже не коснулся темы "быстрых и медленных мужчин". Имеются в виду два сорта мужчин, одним из которых женщины (даже не шлюхи!) отдаются практически мгновенно, без минимального изучения - лишь взглянув в глаза; вторых же могут мурыжить годами, возможно так и не допустив в конечном итоге к телу. Последний абзац Райта именно это, по сути, и означает, хотя я далеко не уверен, что автор это его значение осознавал, или даже задумывался о нём. "Быстрое" поведение женщины не закрывает ей шансы на замужество и, я бы сказал, практически не снижает шансов на него; просто мужья будут немного другие, и вовсе не обязательно "шелудивые замухрыжки" или отбросы общества; это могут быть мужчины любого типа, но с преобладание "медленного", назвать которых "низкосортным" можно лишь в координатах пещерного века. Что кстати замечено народной мудростью, сокрушающейся, что дескать Господь любит соединять плюс с минусом: скромным и порядочным мужчинам достаются распутные шалавы, а красивым и порядочным мадоннам - скотоподобные мерзавцы (т.е. большей частью "быстрые"). - А.П.).

Дарвинизм и общественная политика

     Сценарий Триверса не имеет в виду сознательную охрану привлекательными женщинами своих сокровищ (хотя разум может тоже играть какую-то роль, почему бы и нет? и более того, родители могут иметь врождённую склонность следить за сексуальной сдержанностью дочери с тщанием, пропорциональным её привлекательности). Точно также мы не говорим о "понимании" непривлекательной женщиной того, что ей нельзя быть привередливой, и нужно начинать секс с менее идеальным мужчиной, чем требует половой отбор. Механизм вполне работоспособен и на подсознательном уровне, постепенно формируя характер сексуальной стратегии (читай - моральные ценности) ранним опытом.
     Подобные теории имеют практическую ценность. Ведётся много разговоров о проблемах внебрачного материнства среди подростков, особенно, бедных подростков. Но никто сколь-нибудь определённо не знает, как сексуальные привычки формируются, и насколько они устойчивы. Ведётся много разговоров о повышении "самооценки", но никто толком не знает, что такое самооценка, для чего она, и к чему приводит.
     Эволюционная психология всё еще не может предоставить уверенные основания для этих дискуссий. Но проблема не в нехватке правдоподобных теорий; она - в нехватке исследований, проверяющих эти теории. Теория Триверса пребывала в неопределённости в течение двух десятилетий. В 1992 году один физиолог подтвердил одно из предсказаний этой теории - корреляцию между самовосприятием женщины и её сексуальными привычками: чем менее привлекательной она себя полагает, тем больше у неё половых партнёров. Но другой учёный не находил предсказанной корреляции; впрочем, исследований для проверки именно теории Триверса не проводилось, оба исследователя про неё не знали. Таково нынешнее состояние эволюционной психологии - огромные плодородные ландшафты, на которых так мало фермеров.
     Со временем, если не сама теория Триверса, то её главная идея, будет, скорее всего, доказана. Она в следующем: женские сексуальные стратегии зависят от вероятной (генетической) выгодности каждой стратегии, учитывая преобладающие обстоятельства. Но главное из этих обстоятельств находится вне поля зрения теории Триверса, а именно - привлекательность конкретной женщины. Другой фактор - общая доступность мужских родительских инвестиций. Этот фактор конечно флуктуировал в древних условиях. Например, в деревне, которая только что завоевала другую деревню, может резко повысится численность женщин по отношению к мужчинам; и не только из-за гибели мужчин в ходе столкновения, но и потому, что победители обычно убивают или порабощают вражеских мужчин, сохраняя их женщин. Тогда перспективы молодой женщины получить монопольную инвестицию от мужчины могли внезапно и резко упасть. Голод или внезапное изобилие могли бы также изменять инвестиционные тенденции. Реагируя на эти текущие изменения, гены, которые помогали бы женщине правильно ориентироваться в таком мире, в идеале процветали бы.
     Есть экспериментальные свидетельства, что так оно и было. Согласно исследованию антрополога Элизабет Кашдан, женщины, воспринимающие мужчин (вообще) как ненадёжную и безответственную категорию людей, будут в общем и среднем носить более провокационную одежду и иметь половые связи чаще, чем женщины, воспринимающие мужчин как людей, в принципе настроенных серьёзно заниматься своим потомством. Впрочем, некоторые из этих женщин могут изменять свой стиль жизни в зависимости от текущих условий; но это им не необходимо. Женщины, окружённые мужчинами, которые не желают или неспособны быть преданными отцами, могут просто чувствовать усиленную тягу к сексу без обязательств; чувство желания отдохнуть от моральных обязательств. И если вдруг конъюнктура брачного рынка внезапно улучшается (к примеру, возрастает избыток мужчин, или мужчины по какой-то другой причине начинают склоняться к высокоинвестиционной стратегии), то соответственно смещаются и женские сексуальные соблазны, и чувствительность к морали.
     На ранней стадии роста эволюционной психологии эти умозрительные построения неизбежны. Но мы уже видим тот свет, который будет далее всё явственнее высвечивать тёмные углы нашего незнания. Например, "самооценка" почти наверняка различается, или по существу, или во внешних проявлениях, для мальчиков и девочек. Для девочек-подростков, как предположил Триверс, сигналы извне, свидетельствующие об их красоте, могут порождать очень высокую самооценку, которая в свою очередь поощряет сексуальную сдержанность. Для мальчиков чрезвычайно высокая самооценка может приводить к обратному - к стремлению максимизировать краткосрочные сексуальные завоевания, которые на практике более доступны красивому мужчине высокого статуса. Во многих ВУЗах красивый, атлетически сложенный юноша иногда полушутя зовётся "жеребцом". И для тех, кто настаивает на научной проверке очевидного: красивые мужчины имеют больше сексуальных партнёров, чем средние. У женщин зафиксирован больший акцент на внешности мужчины, когда они не ожидают длительных отношений; раз уж инвестиции "не светят", то хоть генов хороших заполучить...
     Если мужчина с высокой самооценкой женат, то он уже не может рассматриваться как возможный источник родительских инвестиций для другой женщины. Такое теперь возможно лишь в случае, если его активы очень велики, но это уже будет его тайная жизнь. И вы никогда не узнаете, когда внешняя авантюра заживёт своей жизнью и приведёт к дезертирству. Мужчины с умеренной самооценкой могут быть более преданными, хотя и менее желательными мужьями. У них меньше возможностей для внебрачных развлечений (и возможно меньше шансов на верность их собственных партнёров), они, скорее всего, будут более сконцентрированы на их законной семье. А вот мужчины с очень низкой самооценкой, терпя постоянные неудачи с женщинами, могут даже прибегнуть к изнасилованию (связь сексуальной привлекательности с самооценкой в высшей степени правдоподобна, однако множество описанных здесь источников этой самооценки по меньшей мере неполно и даже наивно. Один из главных источников самооценки - сугубо врождённые вариации уровней тех или иных гормонов, т.е. гены сами по себе. Сигналы извне лишь корректируют этот исходный уровень. Об изнасилованиях. Опять же, очень спорно. Высокоуверенные мужчины ничуть не реже прибегают к сексуальному принуждению, но оно просто воспринимается иначе. "Шеф не опаздывает - шеф задерживается". Высокоуверенный мужчина, не насилует - он просто берёт своё, принадлежащее ему по праву Хозяина. Неосознанно признавая это "право хозяина", люди не всегда называют такие действия изнасилованием - А.П.). Эволюционные психологи продолжают дебаты на предмет того, является ли изнасилование адаптацией, которую любой мальчик в процессе роста мог бы воспринимать, если он не получает извне сигналов о благосклонном к нему отношении женщин. Конечно, изнасилование часто наблюдается в самых разнообразных культурах, и обычно при закономерных обстоятельствах - невозможности добиться благосклонности привлекательной женщины легальными средствами. Одно исследование (проведённое не эволюционистами) показало, что типичный насильник испытывает "укоренившееся сомнение в его адекватности и способностях как человек. Он ощущает недостаток доверия к себе, как к мужчине, и в сексуальной, и в несексуальной областях".
     Другой луч света, испускаемый новой дарвиновской парадигмой, может прояснить связь между бедностью и сексуальной этикой. Женщины, живущие в условиях, где очень немного мужчин способны и/или желают поддержать семейство, могли бы естественно склоняться к сексу без обязательств. (В истории нередко бывало, включая викторианскую Англию, что женщины низов общества имели репутацию свободных от морали). Было бы скоропалительным уверенно утверждать, что нравы городских низов изменялись бы вслед за изменением доходов. Примечательно однако, что эволюционная психология, с её акцентом на роль окружающей среды, могла бы уладить вопрос о значении социальных затрат бедности, тем самым определяя место предписаниям либеральной политики, и противостоя застарелым стереотипам, рассматривающим дарвинизм, как политику правого крыла.
     Конечно, можно утверждать, что различный политический подтекст имеется в любой теории. В рамках дарвинизма можно выдумать совершенно различные виды теорий о том, как формируются сексуальные стратегии. Одну вещь, с чем я согласен, нельзя делать - доказывать, что эволюционная психология находится вне дискуссий. Идея о том, что естественный отбор, высокочувствительный к тонким деталям строения самых примитивных животных, создавших огромные, изящно гибкие умственные способности, и не сделал их столь же чувствительными к сигналам окружающей среды, касающихся секса, статуса, прочего подобного, явно занимающего не последнее место в репродуктивных перспективах...эта идея без преувеличения невероятна. Если мы хотим знать, когда и как характер человека начинает принимать конкретные очертания, если мы хотим знать насколько он прочен, что можно сделать, чтобы позже изменить характер, мы должны обратиться к Дарвину. Мы не знаем все ответы, но мы знаем, где их искать, и эти знания помогут нам сформулировать эти вопросы более чётко.

Семья, которая остаётся вместе

     Мы уделили много внимания краткосрочным сексуальным стратегиям женщин (кстати довольно малозначимо, одинокие ли это женщины, соглашающиеся на однократную встречу, или замужние, таящиеся от своего мужа). В социобиологических дискуссиях 70-х, по крайней мере, популярных, имелась тенденция изображать мужчин дикими, похотливыми существами, рыщущими по свету в поисках женщин, с целью обмануть и поэксплуатировать; женщины тоже часто изображались обманщицами и эксплуататоршами. Благодаря росту числа женщин среди изучающих социум учёных-эволюционистов, фокус внимания сместился. Они терпеливо объяснили своим коллегам мужского пола, как женская душа проглядывает изнутри всего этого.
     Даже после восстановления баланса остается одна важная причина для стремления быть соответственно эксплуататором и эксплуатируемым и для мужчин, и для женщин. С течением времени, у супругов возникают искушения покинуть семью, причём главным образом у мужчины. Причина этого не в том (как многие полагают), что эволюционные издержки разрыва брака больше для женщины. Это верно только, если у неё маленький ребёнок, который может пострадать от разрыва брака. Ведь женщина может не найти мужа, желающего быть преданным женщине с не его ребёнком, или найти такого, кто будет пренебрегать им или плохо к этому ребёнку относиться. Но с позиций эволюционизма здесь страдают в равной степени и интересы уходящего мужа - ребёнок, который может пострадать, это и его ребёнок!
     Выгода мужчины при разрыве брака обнаруживается при анализе дебета-кредита дезертирства. Какова может быть будущая репродуктивная выгода партнёра при разрыве текущего брака? В принципе, муж может найти восемнадцатилетнюю женщину, у которой впереди 25 лет репродуктивных возможностей. (Интересно, а зачем 18-летней девушке 45-летний (к примеру) мужчина, которому даже в современном комфортабельном обществе осталось, может быть, 10 лет здоровой (без возрастных недугов) жизни? А в древности и вообще до 45 практически не доживали. Ей ведь нужны, типа инвестиции, а за это время много детей на ноги не поднимешь... Тем не менее, такое действительно бывает, и не так уж и редко. Другими словами - вопрос не в том, почему 45-летний мужчина увлекается 18-летней девушкой (это, собственно, совсем не вопрос); вопрос в том, почему 18-летняя девушка отвечает такому мужчине согласием, если гораздо более "свежие" альтернативы более чем изобилуют? Видимо дело тут в чём-то другом, по крайней мере, в существенной части. И надо полагать, что здесь играет важнейшую роль ощущение высокой генетической кондиционности немолодого мужчины, которая во всём наборе признаков привлекательности ничуть не менее (а скорее всего - намного более) важна, чем ресурсообильность. Вообще, на мой взгляд Райт, (как кстати, и Басс) уделяет недопустимо мало внимания критериям генетической привлекательности, упоминая про них поверхностно и бегло - А.П.). Жена же, кроме проблем с поиском нового мужа, вызванных наличием у неё ребёнка (статистика по России показывает, что наличие у женщины одного ребёнка практически не снижает её шансов выйти замуж. А у женщин "в возрасте" даже наоборот - одинокая бездетная женщина "за 30" вызывает подозрение у потенциальных мужей, что с ней "что-то не так"; они охотнее возьмут с ребёнком - А.П.); возможно, она вообще не найдёт мужа, который оценит её репродуктивный потенциал в 25 лет. Это различие незначительно, пока супруги молоды, но по мере старения супругов оно нарастает.
     Различные обстоятельства могут подавлять или усиливать эти тенденции. Бедный, низкостатусный муж имеет низкие шансы реализовать преимущества ухода, но напротив - предоставить жене убедительные доводы для ухода самой. Особенно, если у неё нет детей, и она сможет легко найти другого мужа. Муж, повышающийся в статусе и богатстве, получает дополнительные стимулы для ухода; особенно при ослаблении статуса и богатства его жены. Но всё же, при прочих равных условиях, устойчивости брака более угрожает неугомонность мужа, возрастающая с годами.
     Однако этот разговор о "дезертирстве" может вводить в заблуждение. Хотя развод допускается во многих культурах охотников-собирателей (как и полигиния), в древности, беря вторую жену, не обязательно было расставаться с первой. И пока так было, не имело эволюционного смысла разрывать брак. Пребывание около потомства, предоставление ему защиты и воспитания имело больше генетического смысла. Таким образом, мужчины могут быть генетически менее приспособлены для своевременного дезертирства, чем для своевременной полигинии. Но в современных условиях, когда единобрачие институциализировано, полигинийный импульс находит другие выходы - такие как развод.
     По мере того, как дети матери становятся самостоятельными, незаменимость мужских родительских инвестиций падает. Многие женщины средних лет, особенно если они материально самостоятельны, могут принимать или покидать своих мужей. Однако нет никакой эволюционной силы, заставляющей их оставить своих мужей, кроме какого-нибудь случая, крайне привлекательного для генетических интересов. Вывести из состояния брака пост-климактическую женщину может, скорее всего, лишь упорное брачное недовольство её мужа. Многие женщины добиваются развода, но это не означает, что её гены - это первичная проблема.
     Среди всех данных, касающихся современного брака, два пункта заслуживают специального разговора.
     Первый. Исследование в 1992 года показало, что неудовлетворенность мужа браком - самый сильный повод для развода (даже чисто житейски верится не без труда, не говоря уж о достаточно достоверных исследованиях, говорящих, что инициаторами бракоразводных процессов в 70% случаев являются женщины, и лишь в 20% - мужчины - А.П.).
     Второй. Мужчины с гораздо большей вероятностью вступают в повторный брак после развода. Второй факт, и биологические факторы в его основании, являются вероятно не последней частью резонов для первого.
     Возражения на эти рассуждения предсказуемы: "Но люди расторгают браки по эмоциональным причинам. Они не подсчитывают количество их настоящих или будущих детей на калькуляторах. Просто мужчины становятся уныло-скучными, жёны - ворчливыми; брак может распасться по причине глубокой переоценки смысла жизни в ходе кризиса середины жизни. Женщину может подвигнуть на уход оскорбляющий её, или безразличный муж; её может соблазнить другой, чувственный и заботливый мужчина. Всё это так. Но, опять же, эмоции - исполнители эволюции. Под всеми мыслями, чувствами, различиями темпераментов, на рассмотрение которых тратят так много времени брачные адвокаты, скрываются хитрости врождённых тенденций - холодные, жёсткие уравнения, составленные из простых переменных: социального статуса, возраста жены (мужа), количество детей, их возрастов, внешних возможностей, и так далее. Действительно ли жена более уныла и ворчлива, чем 20 лет назад? Не исключено. Однако более вероятно, что просто понизилась терпимость мужа к ворчанию, когда ей стало 45, и у неё нет более репродуктивных перспектив. И продвижение по службе, которое он только что получил и которое уже вызвало восхищённые взгляды молодой женщины на работе, не помогло. Точно так же можно спросить молодую бездетную жену, которая находит своего мужа невыносимо бесчувственным - почему эта бесчувственность не была столь тягостной год назад, до того, как он потерял работу, а она находила его любезным, состоятельным холостяком, флиртующим с ней? Разумеется, злоупотребления её мужа действительно могут иметь место, и в этом случае они сигнализируют о потере его лояльности и приближении его ухода, по существу - как бы предупредительная забастовка в отношении жены.
     Как только вы начинаете видеть каждодневные чувства и мысли как генетическое оружие, различные особенности брака приобретают новое значение. Даже те, которые сами по себе недостаточно важны, чтобы привести к разводу, повышают желание пересмотреть условия контракта. Муж, который в медовый месяц утверждал, что ему не нужна жена-кухарка, теперь саркастически замечает, что, дескать, вряд ли было бы сильно обременительно для неё готовить обед хотя бы иногда. Угроза столь же ясна, сколь подразумеваема: я хочу и готов нарушить контракт, если вы не желаете пересмотреть его условия.

Возвращаясь к парной привязанности

     Всё говорит о том, с доказательствами гипотезы Десмонда Морриса про парную привязанность дела обстоят неважно. Мы не слишком похожи на наших образцовых, непоколебимо моногамных обезьяньих родственников - гиббонов, с которыми нас столь оптимистично сравнил Моррис. И в этом нет ничего неожиданного. Гиббоны малосоциальны. Каждое семейство занимает очень большой территориальный участок, иногда больше сотни акров, что неплохо защищает его от внебрачных развлечений. И гиббоны прогоняют любых пришельцев, которые могли бы украсть партнёра или попользоваться им.
     Мы же, напротив, эволюционировали в больших группах, изобиловавших выгодными альтернативами в смысле генов и преданности.
     Наша главная отличительная черта - высокие мужские родительские инвестиции. В течение сотен тысяч лет, а может, и больше, естественный отбор приучил мужчин любить своих детей, наградив их чувством, которым женщины наслаждались несколько предыдущих сот миллионов лет эволюции млекопитающих. За это же время естественный отбор наградил мужчин и женщин чувством любви друг к другу (по крайней мере - "любви" в очень широком смысле слова, нечасто достигающей той глубины преданности, которая обычна между родителем и ребёнком). Однако, любовь это или не любовь, но мы - не гиббоны.
     Так кто же мы? Тот ли мы вид, для которого врождённая моногамность не характерна? Биологи часто дают на этот вопрос анатомический ответ. Как мы уже знаем, есть несколько анатомических свидетельств (масса яичек и переменная насыщенность спермы) в пользу того, что наши женщины не вполне моногамны по своей природе. Есть также анатомический признак, показывающий, насколько далеко отстоят от моногамности наши мужчины. Как заметил Дарвин, у высокополигамных видов очень велик контраст размеров тела самцов и самок (так называемый половой диморфизм). Некоторые самцы монополизируют несколько самок, закрывая другим самцам доступ к генетическому тотализатору. Поэтому самцам таких видов есть веские резоны иметь крупное тело, позволяющее запугивать других самцов.
      Самец гориллы огромен! Ибо в случае выигрыша в поединке он монопольно получает большое количество самок и остаётся без них совсем в случае проигрыша. Он примерно вдвое крупнее самки. У моногамных гиббонов, маленьких самцов примерно столько же, сколько и больших; половой диморфизм почти незаметен. Таким образом, половой диморфизм является хорошим показателем интенсивности половой селекции среди самцов и, следовательно, отражает степень полигинийности рассматриваемого вида. Люди на шкале полового диморфизма выглядят "умеренно полигинийными" - мы гораздо менее диморфны, чем гориллы, немного менее шимпанзе и заметно более гиббонов.
     С этим критерием есть проблема - соревнуются-то люди, даже древние, в значительной степени своим умом. У мужчин нет, похожих на собачьи, длинных зубов, которые самцы шимпанзе используют в борьбе за высший ранг в иерархии и, таким образом, за первоочередное право спаривания. Но мужчины часто используют различные хитрости, чтобы поднять их групповой статус и, следовательно, привлекательность. Так что в какой-то, может быть, большей степени, полигиния в нашем эволюционном прошлом отражена не в грубой физиологии, а в специфически мужских умственных способностях. Если хотите, умеренное различие в размерах тела между мужчинами и женщинами создаёт иллюзорно лестную картину мужских моногамных тенденций.
     Как человечество за эти годы отразило базовую половую асимметрию в человеческой натуре? Асимметрично. Огромное большинство - 980 из 1154 ранее или ныне существующих культур, по которым есть антропологические данные, - разрешают мужчине иметь более, чем одну жену, и в это число входят большинство охотничье-собирательских культур мира; живой пример культур, которые находятся ближе всего к контексту человеческой эволюции.
     Рьяные защитники тезиса парной привязанности, как известно, минимизировали этот факт. Десмонд Моррис, одержимый идеей природного единобрачия нашего вида, настаивал в "Голой обезьяне", что единственное заслуживающее большого внимания общество - это современные индустриальное общество, которое случайно оказалось в числе 15 процентов прямо моногамных обществ. Он писал: "Всякое общество, которое не сумело продвигаться по пути прогресса, - это в том или ином смысле неполноценное общество, сбившееся с пути". Далее: "Случилось нечто, удерживающее их позади, нечто, что работает против естественных тенденций вида". Также: "Таким образом, маленькие, отсталые, неуспешные общества могут в основном игнорироваться". Наконец, Моррис подытожил (а это он писал тогда, когда разводов в западном мире было вдвое меньше, чем ныне): "Безотносительно мрачным, отсталым нецивилизованным единицам, которые делают это (видимо речь идёт о проявлениях полигинии - А.П.), сегодня господствующая тенденция нашего вида отражает его парный характер в наиболее отчётливой форме; а именно в форме долгосрочных моногамных браков".
     Хороший способ избавиться от неприглядных, неудобных данных - объявить их нетипичными, даже притом, что они значительно превосходят мощностью "господствующие" данные. Однако есть важные основания полагать, что и полигинийный брак не был исторической нормой! У 43 процентов от 980 полигинийных культур, многожёнство квалифицируется, как "случайное". И даже там, где оно "обычно", много жён разрешено иметь лишь относительно немногим мужчинам, которые могут себе это позволить материально, или им это положено "по должности". Сквозь века и народы большинство брачных союзов были моногамны, хотя полигиния как таковая была допустима.
     Однако антропологические данные говорят, что многожёнство естественно в том смысле, что любой мужчина, если ему предоставляется возможность иметь более чем одну жену, более чем склонен эту возможность реализовывать. Эти данные также говорят кое-что еще: что многожёнство целесообразно как способ разрешения базового противоречия между репродуктивными целями мужчины и женщины. В нашей культуре, если мужчина, которому жена родила несколько детей, теряет покой и "влюбляется" в женщину помоложе, мы говорим: "Хорошо, вы можете жениться на ней, но мы настаиваем, чтобы вы покинули вашу первую жену, и что ваши дети будут носить некое клеймо, и если вы не будете давать им достаточно денег, то ваши дети и ваша бывшая жена будут ужасно страдать". Некоторые другие культуры относились к этому чуть иначе: "Хорошо, вы можете жениться на ней, но только если Вы действительно можете содержать вторую семью; оставить вашу первую семью вы не вправе; ваша вторая женитьба никак не отразится на репутации ваших детей".
     Возможно, некоторые современные номинально моногамные общества, те, в которых половина всех браков фактически распадаются, должны идти до конца. Возможно, мы должны полностью стереть уже исчезающее клеймо развода. Возможно, мы должны просто убедиться, что мужчины, уходящие из семей, остаются юридически ответственными за них и продолжают поддерживать их в той манере, к которой они привыкли. Короче говоря, нам возможно нужно просто разрешить многожёнство (тогда придётся разрешить и многомужество, и налагать на уходящих женщин аналогичные обязательства! Иначе это будет дискриминация по половому признаку - А.П.). Многие разведённые женщины (и их дети), могли бы от этого выиграть материально. Единственный способ разумно направить этот выбор - сначала задать простой вопрос (тот, который, оказывается, имеет противоречащий интуиции ответ): Как можно строго настаивать на единобрачии постоянном, которое, оказывается идёт "против шерсти" природе человека, и которое нескольких тысячелетий назад было почти неслыханным?
(Не возражая против "природности" полигинии, полагаю уместным задать несколько вопросов: почему всё-таки моногамия возникла и устойчиво практиковалась в течение практически всего исторического периода развития человечества, хотя она и "противоречит"? Почему наиболее строго моногамные общества оказались самыми развитыми? Почему моногамия стала стремительно эродировать именно в последние десятилетия и даже годы? И также напомнить то, что сам Райт неоднократно подчёркивал - следование "природе" отнюдь не всегда - благо. И вообще, нелогично ратовать за полигинию в главе 3, предостерегая от неё в главе 4 - А.П.).

Глава 4. Брачный рынок

Переводчики: Анна Жданова, Анатолий Протопопов

Читая работу Мак-Леннана, нельзя не заметить, что практически все цивилизованные нации до сих пор хранят некоторые следы таких вредных привычек, как насильственная добыча жён. Какую же древнюю нацию, спрашивает автор, можно назвать изначально моногамной?
     "Происхождение человека" (1871)

     Кое-что в этом мире выглядит не имеющим смысла. С одной стороны - миром правят мужчины. С другой - в большей его части полигамия нелегальна. Если мужчины и в самом деле являются животными, какими они описаны в двух предыдущих главах, то почему они допустили это?
     Иногда этот парадокс объясняется компромиссом между женской и мужской природой. В старомодном викторианском браке мужчины получают повседневную поддержку в обмен на большее или меньшее сдерживание их страсти к походам "налево". Жены готовят, убирают, принимают указания и уживаются со всеми неприятными последствиями постоянного мужского присутствия. За это мужья великодушно соглашаются не уходить.
     Эта теория, какой бы она ни была привлекательной, "промахивается" мимо сути. Допускаю, что в моногамном браке имеет место компромисс. В двухместной тюремной камере тоже имеет место компромисс - но это вовсе не значит, что тюрьмы были придуманы посредством компромисса преступников. Компромисс между мужчиной и женщиной - это способ выживания моногамного брака (если моногамия имеет место), но это не объяснение того, как моногамия сюда попала.
     Первый шаг к ответу на вопрос "почему моногамия?" состоит в понимании того, что для определённых моногамных обществ, описанных антропологами, включая множество культур охотников-собирателей, этот вопрос вообще не вызывает затруднений. Эти сообщества живут почти на грани выживания. В таком сообществе, где мало возможностей проехаться безбилетником в чёрные дни, для мужчины, распыляющим свои силы на две семьи, всё могло закончиться тем, что из его детей выживут только несколько или вообще не выживет никто. И если бы даже он хотел рискнуть завести вторую семью, у него возникли бы проблемы с поиском второй жены. С какой стати она должна устраивать свою жизнь с половиной этого небогатого мужчины, когда она может иметь и целого? Нет любви? Но как часто любовь будет жестоко обманывать? Помните, главная задача любви - привлечь к женщине мужчину, который будет достаточно хорош для её потомства. Кроме того, с какой стати её семья (а в традиционных обществах при создании семьи зачастую "выбор" невесты производился тщательно и практично) будет терпеть такую глупость?
     Представьте себе общество, экономически находящееся чуть выше грани выживания, причём все мужчины этого общества обладают примерно равными материальными ресурсами. Женщина, которая выберет себе половину мужа вместо одного целого, выберет тем самым меньшее материальное благополучие (характерно, что изредка встречавшаяся полиандрия имела место именно в таких беднейших социумах - А.П.).
     Главная закономерность состоит в том, что экономическое равенство среди мужчин (особенно на грани выживания) препятствует полигамии. Эта закономерность сама по себе рассеивает добрую часть мистического тумана вокруг моногамии в отношении более чем половины известных моногамных сообществ, которые были классифицированы антропологами как "нестратифицированные" (т.е. однородные, без выраженного имущественного расслоения - А.П.).
     Что на самом деле требует объяснения, так это моногамия шести дюжин сообществ в мировой истории, включая современные индустриальные цивилизации, которые моногамны, несмотря на экономическое расслоение. Вот уж, в самом деле - причуда природы.
     Парадоксу моногамии среди неравного изобилия придавал особое значение Ричард Александер, один из первых биологов, широко применивших новую парадигму к изучению поведения человека. Моногамию, имеющую место в культурах, находящихся на грани выживания, Александер называет "экологически навязанной". Моногамию появляющуюся в более богатых, более расслоенных обществах, он называет "социально навязанной". Тогда третий вопрос - зачем общество навязывает её?
     Термин "навязанная обществом" может оскорбить романтические идеалы некоторых людей. Из него неявно следует, что в отсутствии юридической поддержки бигамии (видимо, имеется в виду моногамия - А.П.) женщины стекались бы в направлении денег, радостно соглашаясь на место второй или третьей жены до тех пор, пока этих денег будет хватать на их проживание. Однако здесь нелегко использовать понятие "стекаться". Существует встречающаяся у пернатых форма полигинии, при которой самцы охраняют территории, резко различающиеся количественно и качественно. Некоторые самки птиц вполне счастливы делиться самцом до тех пор, пока он располагает более ценным участком, чем любой другой самец, которого они могли бы монополизировать.
     Многие женщины предпочитают полагать, что ими движет более возвышенная любовь, и что у них есть кое-что более достойное гордости, чем то, что предлагает длинноклювый болотный крапивник.
     Конечно же, это самое "что-то" у них есть. Даже в полигинийных культурах женщины обычно меньше всего горят желанием делиться мужчиной. Но при понятных обстоятельствах они скорее предпочитают сделать это, чем жить в бедноте с полноценным вниманием неудачника. Высокообразованные женщины из высших слоев общества легко насмехаются над мыслью, что некая уважающая себя женщина объективно проигрывает от ослабления полигинии, или отрицают, что женщины придают большое значение доходам мужа. Но женщины из высшего общества даже просто встречают бедного мужчину редко, не говоря уж о перспективах выйти за такого замуж. Их положение настолько устойчиво, что им можно не озадачиваться поисками кормильца, минимально отвечающего их требованиям; они могут сосредоточить свое внимание на чем-либо другом, размышляя о предполагаемых предпочтениях своего супруга в области музыки и литературы (и, кстати, эти предпочтения вполне сигнализируют о социально-экономическом статусе мужчины). Это напоминание о том, что сознательная эволюция самцов по Дарвину может и не быть дарвинской (т.е. может противоречить врождённым поведенческим схемам - А.П.).
     В поддержку мнения Александера о том, что в высокорасслоённых, но, тем не менее, моногамных обществах есть что-то искусственное, можно привести тот факт, что полигиния упрямо стремиться спрятаться под их поверхностью. Хотя быть любовницей даже сегодня, мягко говоря, позорно, многие женщины предпочитают эту роль альтернативной: принять преданность от одного мужчины с меньшим состоянием или может быть, ни от кого её не принимать.
     После того, как Александер стал подчёркивать наличие двух видов моногамных обществ, его проницательность была поддержана более изящно. Антропологи Стивен Дж. С. Голен и Джеймс С. Бостер показали, что феномен "приданого" - перевода активов из семьи жениха в семью невесты - возник исключительно в обществах с социально навязанной моногамией. Тридцать семь процентов этих стратифицированных неполигинийных обществ практиковали приданное, в то время как среди всех нестратифицированных неполигинийных - только два процента. (Для полигинийных обществ эта доля составляет около одного процента).
     Можно рассмотреть этот феномен с другой стороны: хотя фактически только семь процентов обществ имели социально-навязанную моногамию, они составляли 77 процентов обществ с традицией приданого. Из этого следует, что приданое - это продукт рыночной неустойчивости, препятствие брачной торговле; моногамия, ограничивая каждого мужчину единственной женой, искусственно делает богатых мужчин дорогим товаром, и приданное - это цена, которую приходится платить за него (хочу обратить внимание, что тема Калыма автором не раскрыта - А.П.). Предполагаю, что если бы полигиния была узаконена, рынок стал более честным: мужчины с большими деньгами (и возможно, более очаровательные, мускулистые и обладающие чем-то ещё могущее частично заменить богатство) вместо получения огромного приданного, имели бы много жён.

Победители и проигравшие.

     Если мы усвоим этот взгляд на вещи, уйдём от западной этнографической перспективы и гипотетически примем эволюционную точку зрения, предполагающую, что мужчины (сознательно или нет) хотят иметь так много сексуальных и детородных устройств, сколько они могут себе позволить; а женщины (сознательно или нет) хотят свести к максимуму ресурсы, предназначенные для их детей, то у нас будет ключ к объяснению того, почему моногамия до сих пор с нами. Полигинийное общество часто изображается чем-то деспотически угнетающим женщин, хотя и нравящееся мужчинам; но на самом деле ни у одного пола нет природного единства по этому вопросу. Бесспорно, что женщинам, замужним за бедным мужчиной и, которые в принципе, не против обменять его половину богатого, институт моногамии не слишком благоволит.
     Столь же бесспорно, что бедному мужу, которого они с удовольствием бросили бы, аналогично не благоволила бы полигиния. Но не эти беглые иронические предпочтения ограничивают людей, находящихся за чертой бедности. Действительно, в чисто эволюционных терминах, большинство мужчин было бы, вероятно, богаче в моногамной системе, а большинство женщин оказались бы в более затруднительном положении. Это очень важный момент, оправдывающий этот краткий иллюстративный обзор.
     Рассмотрим огрублённую и неромантичную, но полезную для анализа модель брачного рынка. Тысяча мужчин и тысяча женщин ранжируются на основе спроса на них, как на супругов. Хорошо, хорошо, в реальной жизни нет полного согласия в подобных вопросах, но это сделано для наглядности. Вряд ли многие женщины предпочли бы безработного и нецелеустремленного мужчину амбициозному и успешному (при прочих равных условиях); вряд ли многие мужчины выбрали бы тучную, непривлекательную и глупую женщину вместо хорошо сложенной, красивой и умной. Ради интеллектуального прогресса свернём эти и другие аспекты привлекательности в одно измерение.
     Предположим, эти две тысячи человек живут в моногамном обществе, и каждая женщина намеревается выйти замуж за мужчину, который подходит ей по рангу. Она хотела бы выйти замуж за мужчину рангом повыше, но всех их уже расхватали конкурентки, превосходящие её рангом. Мужчины также хотели бы жениться на высокопривлекательной, но по той же самой причине не могут. Давайте перед тем, как все эти помолвленные пары поженятся, узаконим полигинию и волшебным образом избавимся от её клейма. И давайте предположим, что, по крайней мере, одна женщина, спрос на которую немного ниже среднего - вполне привлекательная, но недостаточно яркая женщина с рангом, например, 400 - выгоняет своего жениха (мужчина №400, продавец обуви) и соглашается стать второй женой преуспевающего адвоката (мужчина №40). Это не так уж и дико неправдоподобно - отказаться от общесемейного дохода 40 000 долларов в год, часть которого она должна была бы заработать сама, работая по полдня в Pizza Hut (известная пиццерия - А.Ж.) в пользу дохода 100 000 долларов в год и, при этом возможно, не работать вообще (смирившись с тем, что мужчина №40 танцует лучше, чем мужчина №400 (очень уместное упоминание про танцы. Однако в реальности хороший танцор имеет больше шансов отбить жену у хорошего адвоката, чем наоборот - А.П.).
     Даже это первое просачивание полигинии, направленное на мобильность, делает многих женщин богаче, а многих мужчин ставит в затруднительное положение. Все 600 женщин, которые ниже дезертирки рангом, приписывают себе одно очко, чтобы заполнить образовавшийся вакуум; у них по прежнему есть муж, полностью принадлежащий им, и причём, улучшенный его вариант. А между тем, 599 мужчин устраивают свою личную жизнь с женой, немного уступающей по рангу их бывшим невестам, а один мужчина вообще остается без жены. Согласен, что в реальной жизни женщины не стали бы подниматься по жёстко регламентированной лестнице. В самом начале подъёма вам бы попалась женщина, которая, поразмыслив о превратностях привлекательности, осталась бы верной своему мужчине. Но в той же реальной жизни, вы, скорее всего, встретитесь с более чем одной капелькой мобильности на первых местах. Главный момент остаётся в силе: многие, многие женщины, даже те, кто предпочёл бы не делиться мужем, расширяют свой выбор, когда этот делёж мужа свободно позволен.
     К тому же, многие и многие мужчины могут страдать в объятьях полигинии. Всё говорит о том, что институциализованная моногамия, часто рассматриваемая как победа женщин в борьбе за равенство, совершенно не несёт равноправия женщинам. Полигиния намного справедливее разделила бы мужские активы среди них. Красивым, полным энергии жёнам атлетически сложенных корпоративных "аполлонов" легко (и разумно) отвергнуть полигинию как путь ущемления прав женщин. Но замужнюю женщину, живущую в бедноте, или женщину без мужа или ребёнка, но мечтающую об этом - можно извинить за простое любопытство, какие же права женщин защищает моногамия. Единственные непривилегированные граждане, которым следует одобрить моногамию - мужчины. Именно им она даёт доступ к женщинам, которые в противном случае предпочли бы повысить свой социальный статус.
     Таким образом, на другой стороне воображаемого прилавка, провозглашающего традиции моногамии, нет представителей ни того, ни другого пола. Моногамия - это минус для мужчин как общности, но и не плюс для женщин, тоже как общности. Представляется более правдоподобным, что моногамия - это великий исторический компромисс, сокративший дистанцию между более и менее удачливыми мужчинами. Для них учреждение моногамии действительно представляет подлинный компромисс - самые удачливые мужчины по-прежнему получают самых привлекательных женщин, но обязаны ограничить себя одной штукой. Это объяснение единобрачия - как раздел долей сексуальной собственности среди мужчин - укладывается в одну последовательность с фактом, который открыл эту главу, а именно - мужчины, правят миром, и именно мужчины принимают большинство политических решений.
     Разумеется, нельзя говорить о том, что мужчины некогда собрались, сели, и достигли соглашения, что дескать, не более одной в одни руки. Может быть, полигиния ослабевает по мере развития в обществе идей равноправия - не равенства между полами, но равенства между мужчинами. И возможно "ценности равноправия" - это слишком возвышенное определение. По мере того, как политическая власть распределилась более равномерно, алчное присвоение женщин мужчинами верхнего класса просто стало небезопасным. У правящей элиты было немного более серьёзных поводов для беспокойства, чем глотки сексуально голодных и бездетных мужчин, обладавших хотя бы капелькой политической власти.
     Впрочем, этот тезис остаётся только тезисом, но действительность вполне соответствует ему. Лаура Бециг показала, что в прединдустриальных обществах крайняя полигиния часто идёт, взявшись за руки с крайней политической иерархичностью, и достигает зенита у наиболее деспотических режимов. (У Зулусов, король которых мог монополизировать более сотни женщин, кашель, плевание или чихание за его обеденным столом были наказуемы смертью). И распределение сексуальных ресурсов сообразно политическому статусу часто прописывалось явно и детально. У инков четыре политических должности, от мелкого до крупного начальника - имели право на семь, восемь, пятнадцать и тридцать женщин соответственно. Стоит обдумать, как по мере роста издержек политической власти уменьшалось количество жён. И в пределе, вместе с принципом один-человек-один-голос пришёл принцип один-мужчина-одна-жена. И тот, и другой характерны для большинства современных промышленных наций.
     Так это или не так, но эта теория происхождения современного институциализировавшего единобрачия - пример того, что дарвинизм должен предложить историкам. Дарвинизм, конечно же, не объясняет историю как эволюцию; естественный отбор не настолько быстр, чтобы производить изменения на уровне культуры и политики (я в этом не уверен - А.П.). Но естественный отбор формировал умы, которые производят культурные и политические перемены. И понимая, как он формировал эти умы, можно предложить свежее понимание двигателей истории. В 1985 году выдающийся социальный историк Лоренс Стон опубликовал эссе, которое подчеркнуло эпическое значение раннего христианского акцента на преданности мужей и постоянстве брака. Рассмотрев пару теорий о распространении этого культурного новшества, он заключил, что ответ "остаётся неясным". Возможно, что эволюционное объяснение, исходящее из природы человека и полагающее, что единобрачие является прямым выражением политического равенства среди людей, по крайней мере, заслуживает упоминания. И это возможно не случайность, что христианство, которое служило проводником единобрачия, политически столь же мудро, часто адресуя это сообщение бедным и безвластным людям.

Чем плоха полигиния?

Переводчик: Анатолий Протопопов

     Наш эволюционный анализ брака усложняет выбор между единобрачием и многожёнством, ибо из него следует, что выбор здесь не между равенством и неравенством. А выбор - между равенством мужчин (между собой) и равенством женщин (тоже между собой). Ничего себе альтернативочка!
     Есть несколько возможных причин голосовать за равенство мужчин (то есть моногамию). Одна - уклоняться от гнева всевозможных феминисток, которых не удастся убедить, что полигиния освобождает угнетённых женщин (уместно задаться вопросом - откуда у феминисток такое убеждение? Думается, неспроста - ведь при полигинии наибольшее количество женщин будет сконцентрировано при мужчинах деспотического характера. Дело не в деспотизме полигамии, как системы, а в критериях концентрации - А.П.). Другая - что моногамия - единственная система, которая, по крайней мере, теоретически, обеспечивает супругом примерно каждого. Но наиболее веская причина в том - что лишение большого количество мужчин жён и детей не только несправедливо, но даже опасно.
     Источник крайней опасности - половой отбор мужчин. Мужчины долго конкурировали за доступ к дефицитному половому ресурсу, женщинам. И цена проигрыша в этой конкуренции настолько высока (генетическое забвение), что естественный отбор выработал у них способность конкурировать с особой свирепостью. Во всех культурах мужчины более чем женщины склонны к насилию, включая убийство. (Это действительно для всего животного мира; самцы почти всегда - более воинственный пол, кроме тех видов (типа плавунчиков), где самцовые родительские инвестиции больше самочьих, и там самки могут размножаться чаще, чем самцы). Даже когда насилие не направлено против полового конкурента, оно часто сводится к половому соперничеству. Тривиальная разборка может разрастись до убийства одного мужчины другим, чтобы "спасти лицо" - чтобы заработать звериное уважение, что в древних (и не очень... - А.П.) условиях может поднять статус и повлечь половое вознаграждение.
     К счастью, в различных обстоятельствах мужское насилие может быть смягчено. И одно из них - супруга. Можно ожидать, что лишённые женщин мужчины конкурируют с особой свирепостью, и оно так и есть. Не состоящие в браке мужчины в возрасте от 24 до 35 - убивают других мужчин примерно втрое чаще, чем женатые мужчин того же возраста. Часть этого различия без сомнения определяется мужчинами, не женящимися добровольно, но Мартин Дали и Марго Вилсон убедительно показали, что существенная часть обусловлена "умиротворяющим эффектом брака".
     Убийство - не единственная вещь, которую может совершить "неумиротворенный" мужчина. Он, видимо, с большей решимостью будет идти на риск вообще и другие преступления в частности. К примеру, совершить грабёж, в том числе для получения ресурсов, которые могли бы привлекать женщин. Он с большей вероятностью прибегнет к изнасилованию. Более распространённая в этой группе преступная жизнь часто сопровождается злоупотреблением наркотиками и алкоголем, что может в свою очередь усугубить проблему - дальнейшим снижением его возможностей по зарабатыванию достаточных денег, которые могли бы привлечь женщин законными образом.
     Возможно, это лучший аргумент в споре за моногамный брак с его эффектами уравнивания мужчин: неравенство мужчин социально разрушительнее, причём как для мужчин, так и для женщин, чем неравенство женщин. Полигинийная нация, в которой много мужчин с низким доходом остаются одинокими, - не та страна, где большинство из нас хотели бы жить.
     Но, к сожалению, это страна, в которой мы уже живём. Соединенные Штаты - это больше не нация институциализированной моногамии. Это - нация последовательной моногамии. А последовательная моногамия в некоторых отношениях равнозначна полигинии. Джонни Карсон, как и многие другие богатые мужчины высокого статуса, за свою карьеру монополизировал длинные отрезки репродуктивных лет целой серии молодых женщин. Где-то там был мужчина, который хотел создать семью с красивой женой, и если бы не этот Джонни Карсон, женился бы на одной из этих женщин. И если даже этому мужчине и удавалось найти другую женщину, то она была "надкусана" другим мужчиной. И так далее в соответствии с эффектом домино: дефицит фертильных женщин стекает вниз по социальной шкале.
     Как ни абстрактно-теоретически это звучит, это не может не случаться на самом деле. Фертильность женщины длится лишь приблизительно двадцать пять лет. Когда некоторые мужчины занимают более двадцати пяти лет продуктивной женской фертильности, то другой мужчина вынужден занимать меньше. И когда в конце списка всех последовательных мужей добавляются молодые мужчины, которые живут с женщиной в течение пяти лет перед решением не жениться на ней, и затем делают это снова (может быть, наконец, женившись на 28-летней в возрасте тридцать пять), то результирующее влияние может быть существенным. Примем во внимание, что если в 1960-м году доля населения в возрасте сорок и более, никогда не состоявшего в браке, была примерно равна для мужчин и для женщин, то к 1990 году мужская доля заметно превосходила женскую.
     Не такая уж и сумасшедшая мысль - часть бездомных алкоголиков и насильников которые достигли бы совершеннолетия в социальном климате 1960-х, когда женские ресурсы были распределены более равномерно, вовремя нашли бы себе жену и повели бы менее разрушительный образ жизни. Однако не следует воспринимать эту иллюстрацию буквально: если полигиния действительно оказывает пагубное влияние на малоудачливых мужчин и, косвенно на всех остальных, то недостаточно только выступить против легализованного многоженства. (Легализованное многоженство не было преувеличенной политической угрозой в последнее время, я проверил). Нас должно волновать многожёнство, которое уже де-факто существует. Вопрос не в спасении моногамии, а в её восстановлении. И мы можем с энтузиазмом присоединиться в этом вопросе не только к недовольными неженатым мужчинами, но к большому количеству недовольных бывших жён - особенно тем, которые имели несчастную судьбу выйти замуж за кого-то менее богатого, чем Джонни Карсон.

Дарвинизм и моральные идеалы

     Этот взгляд на брак - пример из учебника о том, как дарвинизм может и как не может разумно вовлекаться в обсуждение темы морали. Что он не может делать - так это снабжать нас основными моральными ценностями. Например, хотим ли мы жить в обществе равноправия или нет - выбор за нами; безразличие естественного отбора к страданиям слабых - это не то, чему мы должны следовать. И нас не должно волновать, являются ли убийства, грабежи и насилие "естественными" в эволюционных координатах. Это только наше дело решать, насколько отвратительными мы находим такие явления, и насколько жёстко мы хотим бороться с ними.
     Но как только мы сделали этот выбор, как только выработали моральные идеалы, дарвинизм может помочь нам понять, какие социальные институты поддержат их. В нашем случае эволюционная трактовка показывает, что превалирующая брачная система - последовательная моногамия - во многом эквивалентна полигинии. Также замечено, что такая система порождает неравенство мужчин, усиливая выгодность положения одних и невыгодность - других. Дарвинизм также высвечивает издержки этого неравенства - насилие, воровство и т.п. (нахожу, что несколько самонадеянно называть "дарвинизмом вообще" лишь одну из гипотез, пусть и эволюционного направления - А.П.).
     В этом свете старые дебаты о морали приобретают новый оттенок. Например, стремление политических консерваторов монополизировать свою приверженность "семейным ценностям" выглядит достойным удивления. Либералы, озабоченные неимущими, "коренными причинами" преступности и бедности, могли бы логически выработать некоторую любовь к "семейным ценностям". Делая более молодых женщин более доступными для мужчин с низкими доходами, можно было бы снизить и число разводов, и удержать заметное число мужчин от преступности, наркомании и бродяжничества.
     Конечно, учитывая материальные преимущества, которые полигиния (даже если эта полигиния лишь де-факто) может предоставить бедным женщинам, можно ожидать возражений либералов против моногамии. Можно даже ожидать возражений феминисток против моногамии. Так или иначе, очевидно, что эволюционный феминизм будет более сложным феминизмом.
     Рассмотренные в свете дарвинизма, "женщины" - не есть группа с естественно солидарными интересами; единого "женского братства" не существует.
     Есть ещё одно следствие текущих брачных норм, которое входит в фокус новой парадигмы: дань, которую платят дети. Мартин Дали и Марго Вилсон писали, что, "возможно, наиболее очевидное предсказание эволюционной концепции насчёт родительских мотивов состоит в том, что замещающие родители будут склонны менее основательно заботиться о детях, чем естественные". То есть "дети, воспитываемые иными людьми, чем их естественные родители, будут чаще эксплуатироваться и подвергаться риску. Родительская инвестиция - драгоценный ресурс, и отбор должен поддержать те родительские души, которые не транжирят его на неродных детей".
     Некоторым эволюционистам это предсказание могло бы казаться столь ясным, что его проверку можно было бы счесть пустой тратой времени. Но Дали и Вилсон, тем не менее, озадачились. И то, что они обнаружили, удивило даже их. В Америке в 1976 году ребенок, живущий с одним или более замещающими родителями приблизительно в сто раз чаще подвергался злоупотреблениям, чем ребёнок, живущий с естественными родителями. В Канадском городе (каком именно - не указано - А.П.) в 1980-ых, ребенок в возрасте до двух лет имел в семьдесят раз больше шансов быть убитыми родителем, если один из его родителей - неродной, в сравнении с проживанием с двумя родными. Конечно, детоубийство совершает лишь крошечная доля неродных родителей; развод и повторный брак матери - отнюдь не смертный приговор ребёнку. Но рассмотрим более общую проблему нефатальных злоупотреблений. Дети до десяти лет, в зависимости от возраста и конкретного варианта, имели в три - сорок раз больше шансов перенести родительское злоупотребление при проживании с одним родным и одним неродным родителем, чем при проживании с двумя родными.
     Справедливо предположить, что менее драматические недокументированные формы родительского безразличия намного превосходят эти приблизительные данные. В конце концов, единственная причина, по которой естественный отбор изобрёл отеческую любовь, состояла в предоставлении поддержки потомству. Хотя биологи называют эти выгоды "инвестициями", что означает, что они не обязательно материальны, словно ежемесячные банковские чеки. Отцы предоставляют своим детям все виды опеки и воспитания (часто больше, чем отец или ребёнок понимает) и охраняют их от всех видов угроз. Мать в одиночку просто не может это обеспечить. Отчим почти наверняка не будет вкладывать много, если вообще будет. В эволюционных терминах молодой пасынок - препятствие распространению собственных генов, утечка ресурсов.
     Но есть способы обдурить природу и склонить родителей к любви неродных детей - следовательно, поддержать неверность. В конце концов, люди - не телепаты и не могут без сложных анализов понять, есть в ребёнке его гены или нет. Вместо этого они полагаются на косвенные признаки, имевшие в древних условиях очень важное значение. Если женщина кормит и обнимает младенца день за днем, она рано или поздно полюбит его; так и мужчина может полюбить ребёнка, с матерью которого он спал в течение нескольких лет. Этот вид привязанности - любовь нянек - делает усыновлённых детей объектами любви. Но и теория и практические наблюдения показывают, что глубокая привязанность к ребёнку тем менее вероятна, чем в более старшем возрасте приёмный родитель его впервые увидел. В то же время подавляющее большинство детей знакомятся с отчимами после своего младенчества.
     Можно предвидеть сомнения разумных и гуманных людей, - действительно ли строго моногамное общество лучше чем строго полигинийное? Но это выглядит весьма и весьма спорным: всякий раз, когда брачным ячейкам (в любом обществе) позволительно распадаться, и как следствие - разводы и одинокие матери начинают преобладать, а много детей больше не живут с обоими естественными родителями, там и тогда наиболее драгоценный эволюционный ресурс, любовь - будет теряться в наибольших масштабах. Независимо от сравнительных достоинств моно- и полигинии, то, что мы имеем сейчас - последовательную моногамию (де факто - полигинию), пожалуй худший из всех миров.

Отстаивание моральных идеалов

     Очевидно, что дарвинизм не всегда будет упрощать моральные и политические дебаты. В нашем случае, подчеркивая противоречивость равенства мужчин (между собой) и женщин (тоже между собой), он фактически усложняет вопрос о том, какая брачная система лучше отвечает нашим идеалам. Однако эта противоречивость была всегда; но теперь она стала открытой, и дебаты сейчас можно вести в более ярком свете. Далее, как только на основе новой парадигмы мы выбрали брачную систему, в наибольшей степени отвечающую нашим моральным идеалам, дарвинизм может сделать второй вклад в дискуссию о морали - помочь нам очертить, какие именно моральные нормы, какая социальная политика может помочь поддерживать эти институции.
     И отсюда возникает новая ирония в дебатах о "семейных ценностях": консерваторы могут сильно удивиться, узнав, что один из лучших способов укрепления моногамного брака - более равномерное распределения дохода. У молодых одиноких женщин будет меньше резонов отбить у другой женщины мужа, если холостяк Б имеет столько же денег. И муж А, поскольку с ним не кокетничают молодые женщины, может больше ценить жену А, и будет менее склонен замечать её морщины. Эта динамика, возможно, поможет объяснять, почему моногамный брак часто пускал корни в обществах с невысокой экономической стратификацией.
     Стандартное консервативное возражение против политики выравнивания доходов - её стоимость: налоги обременяют богатых и, сокращая их стимулы к работе, понизят валовой национальный продукт. Но если цель нашей политики будет состоять в поддержке единобрачия, то выравнивание доходов - весьма желательный побочный эффект. Моногамии угрожает не только бедность как таковая, но и неравномерность распределения богатства. Сокращение неравенства снижает ВНП, что конечно же прискорбно; но если мы примем во внимание большую устойчивость браков к выгодам перераспределения дохода, то сожаление должно несколько потерять остроту. (Как-то удивляет это обожествление "золотого тельца" (впрочем для американца не очень удивительное - недаром же на их знамени начертано "In GoLd We Trust") - а что если вдруг устойчивость браков определяется не только и не столько ресурсами, а чем-то иным? А мы тут такую мощную кашу заварили - налоги повысили, госучереждения настроили, а жизнь взяла и сработала наоборот... В конце концов, ведь гипотеза о ресурсах - это не более, чем гипотеза, и предлагать строить на её основе - ни больше, ни меньше - всю государственную политику, по-моему в высшей степени безответственно - А.П.).
     Можно возразить, что весь этот анализ постоянно теряет свою адекватность. Поскольку всё большее число женщин самостоятельно зарабатывают, они могут в большей степени игнорировать в своих брачных предпочтениях доход мужчины и принимать во внимание какие-то другие его качества. Но помните: мы имеем дело с подсознательными женскими романтическими соблазнами, а не только их сознательными калькуляциями, хотя эти чувства и не адекватны современной обстановке. Если судить по культурам охотников-собирателей, то мужчины в течение всей эволюции человека контролировали большую часть материальных ресурсов. И даже в беднейшем из этих обществ, где различия в состоятельности мужчин едва уловимы, социальный статус отца часто хитро транслируется в выгоды для потомка, материальные или иные; причём социальный статус матери такого влияния не оказывает (потому, что иерархический ранг привлекателен сам по себе, а не только из-за его корреляций с ресурсами - А.П.). Разумеется, современная женщина может поразмышлять над своим богатством и независимо заработанным статусом, и попробовать выработать соответствующие брачные решения; но это не означает, что она может легко отвергать глубокие эмоциональные импульсы, которые были так важны в древней среде. Да и на практике современные женщины явно не отвергают их. Эволюционные психологи показали, что больший интерес женщин к мужским ресурсам, чем мужской - к женским сохраняется независимо от их дохода (возможно - ожидаемого). (Замечу, что из теории ресурсов должно бы следовать некоторое снижение (или, как минимум, не повышение) женской требовательности к мужским ресурсам по мере роста состоятельности самой женщины; на практике эта требовательность возрастает. Чем выше статус (и доходы) женщины, тем менее вероятен её брак с низкостатусным мужчиной. А всё потому, что дело не в ресурсах (пусть даже в их подсознательной оценке), а в иерархическом ранге, где ресурсы являются лишь одним из показателей оного. Иерархический ранг мужчины должен быть по возможности выше ранга женщины, а ресурсы здесь - фактор скорее вторичный - А.П.).
     Пока общество остается экономически расслоённым, задача примирения пожизненной моногамии с человеческой природой будет очень сложной. Могут потребоваться стимулы и сдержки (моральные и/или юридические). Один из способов оценить работоспособность различных стимулов состоит в рассмотрении экономически расслоённых обществ, в которых они работали. Скажем, к примеру - викторианская Англия. Чтобы определить особенности викторианской этики, помогающие бракам преуспевать (по крайней мере - не распадаться), не нужно принимать все особенности эпохи целиком. Можно рассмотреть "мудрость" некоторых моральных принципов - как они достигают каких-то целей, неявно признавая глубокие истины о природе человека, не рассматривая пока их баланс с весомыми побочными эффектами. Но созерцание мудрости, тем не менее - неплохой способ оценить контуры проблемы, которую она решала. Рассмотрение с эволюционной точки зрения викторианского брака Чарльза и Эммы Дарвин заслуживает усилий.
     Прежде чем мы возвратимся к жизни Дарвина, нужно сделать одно предостережение. Пока мы анализировали человеческую психику абстрактно; мы говорили о "видоспецифичной" адаптации, предназначенной для максимизации адаптивности. Когда мы перемещаем фокус нашего внимания от всего вида к некоему индивидууму, мы не должны ожидать, что человек будет последовательно максимизировать адаптивность, оптимально передавая его или её гены будущим поколениям. И причина этого в том, что большинство людей живет в среде, не слишком похожей на ту, для которой их поведенческие реакции были когда-то приспособлены. Среды, даже такие, к которым организмы приспособлены, непредсказуемы. Именно поэтому поведенческая гибкость стоит на первом месте. И с непредсказуемостью (раз уж она непредсказуема) ничего нельзя поделать. Как выразились Джон Туби и Леда Космидес - "Естественный отбор не может "видеть" непосредственно отдельный организм в определенной ситуации и соответственно кроить его поведение".
     Лучшее, что естественный отбор может делать для нас,- дать нам адаптацию - "умственные органы" или "умственные модули", которые обрабатывают эти случайности. Он может предоставить мужчинам "модуль любви к детям" и снабдить этот модуль чувствительностью к шансам, что рассматриваемый ребёнок действительно его. Но адаптация не может быть очень защищённой от ошибок. Естественный отбор может предоставить женщинам "чувствительный к объёму мускулатуры" модуль или "чувствительный к статусу" модуль и так далее; они могут делать силу этих соблазнов зависящей от всех видов уместных факторов, но даже высокогибкий модуль не может гарантировать, что эти соблазны будут транслированы в жизнеспособное и плодовитое потомство.
     Как говорят Туби и Космидес, человеческие существа - не есть главная цель "максимизации адаптивности". Они - "исполнители адаптации". Адаптация может или не может приносить хорошие результаты в данном конкретном случае, и успех особенно переменчив в средах, иных чем маленькая деревня охотника-собирателя. Когда мы смотрим на Чарльза Дарвина, то вопрос не в том, можем ли мы постичь вещи, которые он мог сделать, чтобы быть более жизнеспособным и иметь более плодовитое потомство? А вопрос в том, действительно ли его поведение понятно как продукт мышления, состоящего из связки адаптаций?

Глава 5: Брак Дарвина

Как ребёнок, у которого есть что-то безумно любимое, я долго подбирал слова, моя любимая дорогая Эмма.... Моя любимая дорогая Эмма, я поцелую руки со всей скромностью и благодарностью, которые переполнили мой кубок счастья... Жилище осчастливит Эмма, помни, что жизнь коротка, и два месяца - шестая часть года.
     Дарвин в ноябре 1838, в письме его невесте, убеждая ускорить свадьбу

Сексуальное желание вызывает слюнотечение... курьёзная ассоциация.
     Дарвин в своей научной записной книжке, в том же месяце того же года.

     В том десятилетии, на которое приходится брак Дарвина (1830г.), в Британии регистрировалось в среднем четыре развода в год. Но это довольно обманчивая статистика. Она вероятно частично отражает склонность мужчин того времени умирать до достижения кризиса середины их жизни. (Впрочем нужно уточнить, что часто кризис середины жизни у жён приходится на более поздний возраст, чем у мужей). И эта статистика, конечно, отражает тот факт, что получение развода, требовало - ни много ни мало - акта Парламента! Браки также расторгались другими способами, особенно по приватному негласному сговору. Однако невозможно отрицать, что в те времена браки заключались, скажем так, не для того, чтобы распадаться, особенно в социальном слое с достатком выше среднего, к которому принадлежал Дарвин. И брак оставался таковым в течение половины столетия, пока Акт о Разводах 1857 года не сделал прекращение брака более лёгким. Пребывание в женатом состоянии вполне соответствовало сущности этики викторианской эпохи. Мы не знаем, сколько страданий порождали в викторианской Англии несчасливые нерасторжимые браки. Но вряд ли эти страдания превышали нынешние, причиняемые современной практикой разводов. Во всяком случае мы знаем некоторые викторианские браки, которые выглядели успешными. Среди них - брак Чарльза и Эммы Дарвин. Их преданность была взаимна и явно возрастала со временем. Они вырастили семерых детей, и ни один из них не писал скверных мемуаров о тирании родителей ("Дражайший Дарвин"). Их дочь Генриетта назвала их брак "совершенным союзом"; их сын Френсис писал про отца: "В отношениях с моей матерью его чуткий и сочувственный характер раскрывался наиболее красиво. В её существовании он нашёл своё счастье, и, благодаря ей, его жизнь, которая могла быть покрыта мраком, была наполнена довольной и тихой радостью". Сегодня брак Чарльза и Эммы Дарвин кажется почти идиллическим в его сердечности, спокойствии и абсолютной прочности.

Перспективы Дарвина

     Надо полагать, что на викторианском брачном рынке Дарвин был довольно ценным товаром. Он имел обаятельный характер, респектабельное образование, семейные традиции, обещавшие неплохую карьеру и, на крайний случай, маячившее наследство. Он был не особенно красив, да, ну и что? Викторианцы придерживались ясных взглядов на разделение брачных ролей, и они были совместимы с эволюционной психологией: желательный муж должен иметь хорошие финансовые перспективы; желательная жена должна иметь симпатичную внешность. В обширной переписке между Дарвином и его сёстрами и во время его учёбы в колледже, и позже, когда он плавал на "Бигле", уделено много места разговорам о романтических отношениях; его сёстры передавали ему сплетни и свежие новости об их деятельности в его интересах. И почти всегда у мужчин оценивались их способностью обеспечить женщин материально, в то время как у женщин замечалась способность обеспечить приятную визуальную и слуховую обстановку для мужчины. Свежепомолвленные женщины и женщины, оценивавшиеся как перспективные для Чарльза, называются "симпатичными", "очаровательными" или, в крайнем случае, "приятными". "Я уверена, что она бы тебе понравилась", - так сестра Чарльза Катрин написала про одну кандидатку. "Она очень весела и приятна, и, я думаю, очень хорошенькая". Свежепомолвленные мужчины с другой стороны являлись состоятельными или нет. Сюзен Дарвин писала брату во время его плавания: "Ваш очаровательный кузен Люси Галтон помолвлен с целью жениться на г-же. Моиллет: старший сын очень толстой госпожи Моиллет.... Молодой джентльмен имеет хорошее благосостояние, чем, конечно, его избранница весьма удовлетворена".
     Рейс "Бигля" продолжался долее, чем ожидалось, и Дарвин провёл пять лет (с 22 до 27) - годы, наиболее подходящие для любви, - далеко от Англии. Но возраст, подобно невзрачной внешности, - это не та вещь, о которой мужчины должны очень уж волноваться. Женщины класса Дарвина часто проводили начало своего третьего десятка, показывая себя повыгоднее, надеясь заполучить мужчину, пока они в самом цвету. Мужчины же часто проводили свой третий десяток, занимаясь тем же, что и Дарвин, - целеустремлённо достигая той или иной профессиональной высоты (и/или денег), которые могли бы позже привлечь женщину в расцвете. Спешки не было. Для женщины считалось естественным выходить за заметно более старшего мужчину, тогда как викторианский мужчина, женившийся на женщине намного старше, вызывал уныние. Пока Дарвин был на борту "Бигля", его сестра Катрин сообщила, что кузен Роберт Веджвуд, близкий к Дарвину по возрасту, "страстно и безрассудно влюбился в 50-летнюю мисс Крев, которая слепа на один глаз". Его сестра Сюзен саркастически поддакнула: "разница возрастов - только лишь 20 лет!" Сестра Каролин: "Женщина более чем достаточно старая, чтобы быть его матерью". Катрин выдвинула теорию: "Она - умная женщина и, должно быть, завлекла его своей хитростью; к тому же остатки её великой красоты помогают ей". Другими словами: мужская система распознавания возраста функционировала, как положено, но ей (системе) попалась женщина нестареющей красоты (что есть признак юности), и система обманулась.
     Часть мира, в границах которой молодой Дарвин мог реально найти супругу, не была обширной. С его юности вероятными кандидатками были девушки двух зажиточных семейств, жившие недалеко от дома Дарвина в Шрусбери. Была всегда популярная Фанни Оуэн - "симпатичнейшая, пухленькая, очаровательная Фанни Оуэн" - как её описал Дарвин во время учёбы в колледже. И ещё были три самых молодых дочери Джошуа Веджвуда II, дяди Дарвина по материнской линии: Шарлотта, Фанни, и Эмма.
     В момент отплытия "Бигля" вряд ли кто-то полагал Эмму главной привязанностью Чарльза - хотя его сестра Каролин в письме, посланном ему в то время, мимоходом обращала внимание, что "Эмма выглядит очень симпатично и болтает очень приятно". (А что ещё мужчине надо?) И так распорядилась судьба, что другие три кандидатки сошли с дистанции почти тотчас же.
     Сначала это сделала сестра Эммы Шарлотта. В январе 1832 года она написала Дарвину, неожиданно объявив о её помолвке с мужчиной, у которого, как она сами признала, был "сейчас только очень маленький доход", но он должен унаследовать большое состояние после смерти бабушки, кроме того, имел "высокие принципы и добрый характер, что вселяет в меня чувство безопасности..." (Перевод на эволюционный: ресурсы будут вскоре, сейчас есть надёжная готовность вложения их в потомство). Шарлотта, по правде говоря, была тёмная лошадка, насколько Чарльз был в курсе. Хотя она произвела впечатление и на него, и на и его брата Эразма, они упомянули её как "несравненную" - она была более чем на десять лет старше Чарльза; Эразм был вероятно больше очарован ею (поскольку рядом с ним будет много женщин, но ни на одной из них он не сумел жениться (умозаключение, по-моему, достойное анекдота про Василь-Иваныча. Как будто у Эразма не могло быть иных причин остаться неженатым, нежели безнадёжная люобвь к Шарлотте - А.П.)).
     Более тревожной, чем судьба Шарлотты, вероятно, была почти одновременная новость, что соблазнительная Фанни Оуэн также должна была сделать решающий шаг. Отец Фанни написал Чарльзу о новостях, явно разочаровывающих - что "жених сейчас не очень богат и, вероятно, никогда не будет". Однако её муж, благодаря прошлой работе в парламенте, обладал высоким статусом.
     Дарвин, отвечая на все эти матримониальные новости в письме к сестре Каролин, не притворялся счастливым. "Ладно, всё это может быть очень восхитительно, но поскольку я более предпочитаю незамужних женщин, чем уже состоящих в этом богоугодном состоянии, то скажу, что это мне уже скучно".
     Представляемое сёстрами Дарвина будущее своего брата - деревенского пастора, живущего с хорошей женой, - стало представляться несколько проблематичным, поскольку потенциальные жёны отпали. Катрин сделала регконсцировку - остаются Эмма и Фанни Веджвуд, и кивнула на Фанни. Она написала Чарльзу о своих надеждах на то, что Фанни будет всё ещё одинока, когда он возвратится, "она будет миленькая бесценная жена". Мы этого никогда не узнаем. Она заболела и в течение месяца умерла в возрасте двадцать шесть лет. Итак, от трёх из этих четырех соперниц, замужних или опочивших, шансы решительно переместились в пользу Эммы.
     Если у Чарльза и были давние планы в отношении Эммы, то он их хорошо скрывал. Как вспоминала Катрин, он предсказал, что по его возвращению он обнаружит Эразма "помешанным на Эмме Веджвуд и ходящим за ней по пятам". В 1832 году Катрин написала Чарльзу, что "очень удивлена этим предсказанием, и, я думаю, что оно может иметь хороший обратный эффект". Эразм продолжал демонстрировать интерес к Эмме, однако она была всё ещё свободна, когда "Бигль" возвратился в Англию в 1836 году. Более того - она была, если можно так выразиться, решительно свободна. Она не была обременена заботами в двадцать три, когда "Бигль" отправился в плавание, и течение пары лет получила несколько брачных предложений. Но теперь ей было без полтура лет тридцать; она тратила много времени на уход за тяжело больной матерью, и у неё не было прежних возможностей для демонстрации себя потенциальным женихам. Готовясь к возвращению Дарвина, она написала своей невестке, что читала книгу про Южную Америку", чтобы получить какие-то знания для него".
     Имеет смысл задаться вопросом, могло ли быть "какое-то знание" достаточным для удержания внимания Чарльза, сосредоточенного на друзьях детства. После возвращения он обладал кое-какими знаниями про женщин во всех культурах и видел, что женщины явно небезразличны к статусу мужчины. Его социальное положение всегда было высоким, хотя бы в силу высокого ранга его семьи, теперь же он завоевал и самостоятельную известность. С борта "Бигля" Дарвин посылал древние окаменелости, органические образцы и проницательные наблюдения по геологии, которые завоевали широкую научную аудиторию. Он теперь общался с крупными натуралистами тех дней. К весне 1837 года он обосновался в Лондоне в кварталах бакалавров в нескольких домах от своего брата Эразма и был социально востребован.
     Человек более тщеславный и менее целеустремлённый мог увлечься прожиганием жизни в социальном водовороте - пороке, к которому общительный Эразм будет с удовольствием подстрекать. Конечно, Дарвин не сомневался в росте своего статуса; про посещение Кембриджа он сказал: "Я был там настоящим львом". Но он был слишком сдержан и серьёзен по характеру, чтобы поддаться этому водовороту. Настолько часто, насколько это было возможно, он полагал целесообразным воздерживаться от больших сборищ. Он говорил своему наставнику, профессору Джону Хенслоу, что "предпочитаю тихо посетить вас, чем встретиться со всем миром на большом обеде". Отказная записка Чарльзу Бэбиджу (математику, разработавшему "аналитическую машину" - предшественницу цифрового компьютера) начиналось так: "Мой дорогой м-р Бэббидж! Я очень обязан Вам за приглашение сыграть в карты, но я боюсь принять его, так как я, возможно, встречу там некоторых людей, с которыми я поклялся всеми святыми на небесах не встречаться...". Время, сэкономленное таким образом, Дарвин использовал на замечательный взрыв достижений. В течение двух лет с момента его возвращения в Англию он:

  1. переработал свой корабельный журнал в пригодное к публикации издание (которое приятно читалось, имело хороший сбыт и по сей день в печати (позже сокращённое под названием "Плавание Бигля");
  2. умело добился субсидии в одну тысячу фунтов от Канцлера Казны для публикации "Зоологии плавания корабля её величества "Бигль" и нашел пожертвователей для этого;
  3. закрепил своё место в Британской науке, написав полдюжины статей, начиная от эскиза про новый вид американского страуса (названный Rhea darwinii зоологическим обществом Лондона), до новой теории формирования пахотного слоя почвы ("каждая частица земли, формирующей пласт, на котором растёт дёрн на старом пастбище, прошёл через кишечники червей");
  4. предпринял геологическую экспедицию в Шотландию;
  5. водил дружбу со знаменитостями в эксклюзивном мужском клубе Атанеум (литературный клуб в Лондоне - А.П.);
  6. был избран секретарем геологического общества Лондона (этот пост он принимал неохотно, опасаясь, что он потребует от него много времени);
  7. объединял научные записные книжки на разные темы: от "вопросов видообразования" до религии и моральных особенностей человека; причём такой высокой интеллектуальной насыщенности, что они будут служить базой для его самых крупных работ в последующие сорок лет;
  8. обдумывал теорию естественного отбора.
Решение жениться

     К концу этого периода, за несколько месяцев до того, как естественный отбор созрел в нём, Дарвин решил жениться. Не в смысле - на ком-то конкретно; не ясно, держал ли он Эмму Веджвуд хотя бы в уголке памяти, и известно, что она не находилась в центре его размышлений на эту тему. В достопримечательной заметке, очевидно написанной в период около июля 1838 года, он решал вопрос брака абстрактно.
     Документ имеет две колонки, озаглавленные: "Женится" и "Не женится", и поверх их полукругом: "Вот в чём Вопрос". В колонке за брак значилось "Дети - (если Бог будет милостив), Постоянный компаньон (друг в пожилом возрасте), с кем будет интересно, объект для любви и игр".
     После обдумываний неизвестной длительности он изменил предшествующее предложение на "во всяком случае - лучше, чем собака". Он продолжил: "Дом, и кто-нибудь, кто будет заботиться о доме, Обаяние музыки и женской болтовни - это всё хорошо для здоровья, но ужасная потеря времени". Без объяснений Дарвин решительно переместил один довод из колонки "за" в колонку "против" - довод настолько важный, что он подчеркнул его. Проблема посягательства брака на его время, особенно на время работы, была расписана более пространно, чем в соответствующем месте в колонке "за". Он написал в колонке "не жениться", что это сохранит "Свободу идти куда нравится, Свободу выбора общества и всего такого, Беседа умных мужчин в клубах, Отсутствие обязательств посещать родственников и уступать в каждом пустяке, чтобы взамен иметь расходы и хлопоты о детях, Возможные ссоры, Потеря времени - нельзя читать вечерами, тучность и безделье, беспокойства и обязательства, меньше денег на книги, Если много детей, то - принужденность зарабатывать на хлеб".
     Всё же соображения "за" превалировали; в колонке "за" была записана следующая цепь рассуждений: "Боже, невыносимо думать о всей жизни, израсходованной как бесплодной пчелой - на работу, работу и, в конце концов, ни на что. - Нет, нет, не буду. - Представляю целый день жизни отшельника в дымном грязном лондонском доме. - Представляю себе приятную мягкую жену на диване, хороший камин, книги и, возможно, музыку". После описаний этих образов он написал: "Жениться - Жениться - Женится [sic] Q.E.D".
     Однако на принятое решение обрушилась ещё одна волна сомнений. Пробуксовка началась довольно невинно, Дарвин написал так: "Это убеждает в том, что жениться нужно. Когда? Рано или поздно". Но этот вопрос вызвал финальный приступ паники, с которой знакомы многие женихи. Невестам он, конечно же, тоже знаком, но их тревога больше вызвана сомнениями в правильности сделанного выбора; достаточно ли этот мужчина хорош. Для мужчин, насколько можно судить по записке Дарвина, паника, по сути, не связана с конкретной женщиной; в некотором смысле пугающей является сама перспектива фиксации пожизненного партнёра. Потому что (по крайней мере - в моногамном обществе) это затуманивает перспективы близости с другими женщинами, к чему так призывают мужские гены.
     Это не означает, что добрачная паника вызывает в воображении буквальные образы разных возможно-желательных сексуальных партнёров; подсознание может действовать более тонко. Однако, так или иначе, у мужчин, собирающихся вверить свою жизнь целиком одной женщине, возникает страх надвигающейся ловушки, ощущение, что дни приключений закончены. "Вау!!" - написал Дарвин, мысленно дрожа перед лицом пожизненных обязательств. "Я никогда не изучу французский язык, - или не увижу Континент - или не поеду в Америку, или не поднимусь на воздушном шаре, или не совершу уединённую поездку по Уэльсу - бедный раб, ты будешь хуже негра". Но затем он собрался с духом и принял-таки судьбоносное решение. "Не бери в голову, мой мальчик, не унывай, нельзя жить одинокой жизнью, дряхлым стариком, одиноким и холодным, с бездетностью, написанной на лице, по которому уже пошли морщины. Не бери в голову, доверься шансу, храни острый взгляд, бывает немало счастливых рабов". Конец документа.

Выбор Эммы

     Дарвином была написана ещё более ранняя (вероятно, в апреле) заметка, в которой он праздно рассуждал о путях карьеры: преподавать в Кембридже? Геологию? Зоологию? Или "работать над превращением видов"? И подвергал нерешительному сомнению обдумываемый брак. Неизвестно, что заставило его повторно поднять вопрос о браке и на сей раз довести его до однозначного решения. Но интригует то, что из шести серий записей, сделанных между апрелем и июлем в этом случайно сохранившемся личном журнале, в двух есть упоминания о том, что он чувствовал себя "нездоровым". Нездоровье далее стало жизненной линией Дарвина, о чём он, возможно, уже подозревал. Нелепо предполагать, что намёки на возможность смерти могут завлечь мужчину в брак, ибо часто такие намёки намного позже отвращают от брака, и побуждают искать свежее доказательство его воли к жизни. Но ирония растворяется, будучи сведённой до конечной причины: как импульс выражения пожизненной любви к женщине, так и импульс самообманываться самому мужчине, способствовали у наших предков рождению потомства. В этом смысле оба они способны быть противоядием (хотя, в конце концов, бесполезным, кроме как с точки зрения генов) против смерти, а в последнем случае (самообмана) - часто даже разрушительным.
     Так или иначе, но Дарвин, возможно, и без всяких философий ощутил, что будет вскоре нуждаться в преданном помощнике и сиделке. Возможно, что терпеливо и в вынужденном одиночестве работая над большой книгой о эволюции, он почувствовал, что годы его не вечны. По мере того, как здоровье Дарвина ухудшалось, улучшалось его понимание предмета. Он начал свою первую записную книжку о "превращении видов" в июне или июле 1837, а вторую - в начале 1838 года. К тому времени он крепко запутался в доводах о браке и прошёл часть пути к естественному отбору. Он полагал, что одной из причин эволюции могут быть небольшие начальные наследственные различия; когда вид разделён на две популяции, скажем, водной преградой. Сначала он является просто двумя вариантами одного вида, которые затем отдаляются друг от друга, пока не получат право называться новыми и отличными друг от друга видами. Осталась самая трудная часть - определить причину усиления этих расхождений. В июле 1838 он закончил свою вторую записную книжку про виды и начал третью, ту, которая даст ему ответ. И, возможно, у него было ощущение надвигающегося успеха, как и в той судьбоносной записке о браке, которую он набросал в том же самом месяце.
     В конце сентября решение пришло. Дарвин только что прочёл знаменитое эссе Томаса Мальтуса, в котором отмечалось, что темпы естественного роста населения будут опережать производство продовольствия, пока не наступит кризис. Дарвин вспоминал в своей автобиографии: "Так как я был хорошо подготовлен к оценке борьбы за существование, которая происходит повсюду, достаточно сколь-нибудь долго пронаблюдать за привычками животных и жизнью растений, то сразу был осенён, что при таких обстоятельствах благоприятные вариации будут, вероятно, сохранены, а неблагоприятные будут уничтожены. В результате этого процесса мог бы сформироваться новый вид. Здесь и сейчас я, наконец, получил работающую теорию". 28 сентября Дарвин набросал в своей записной книжке некоторые мысли об этом и затем, без явного описания естественного отбора, рассмотрел его эффекты: "Можно говорить существовании сил, вбивающих сто тысяч клиньев в прорехи экономики Природы, принудительно испытывающие каждый вид приспособленной структуры; или, скорее, формирующие эти прорехи, отбраковывая более слабые. В финале всех этих вбиваний соответствующие структуры должны быть отброшены, а приспособленные - измениться.
     Итак, направление профессиональной деятельности Дарвина устоялось, и теперь он взял курс на устройство личной жизни. Через шесть недель после вышеизложенного пассажа, в воскресенье 11 ноября ("день всех дней!", как он написал в своём личном журнале), он сделал предложение Эмме Веджвуд.
     Если смотреть с точки зрения наипростейших дарвинианских критериев, то влечение Дарвина к Эмме выглядит странным. Он сейчас был зажиточным мужчиной с высоким статусом в возрасте чуть менее 30 лет. По-видимому, у него была возможность взять молодую и красивую жену. Эмма была на год старше его, и хотя её нельзя было назвать непривлекательной (по крайней мере, по словам художника, писавшего её портрет), но и красивой - тоже. Почему Дарвин поступил столь дизадаптивно, женившись на некрасивой женщине, упустившей уже более десятилетия её репродуктивного потенциала? (А куда ему было деваться? Ведь как верно было сказано в главе 2, выбирает-то самка... Он явно чувствовал, что она его "выбрала" и ждала его предложения - стало быть, шансы на согласие были. Со всеми прочими всё могло быть совсем не так. - А.П.).
     Прежде всего, скажем, что это простое уравнение - (богатый мужчина высокого статуса) = (молодая, красивая жена) - является несколько упрощённым. Есть много факторов, повышающих генетическую желательность супруга; сюда входят интеллект, надёжность и различные виды совместимости. Кроме того, выбор супруги - это также выбор родителя для детей. Стойкость характера Эммы предвещала высокую заботу о будущих детях. Одна из её дочерей вспоминала: "Её сочувственность и безмятежность характера вызывали у детей чувство абсолютной непринужденности с нею и уверенности в защищённости от любой неприятности, большой или маленькой; её бескорыстие не давало детям повода подозревать, что что-нибудь ей в тягость, и что они могли идти к ней со всеми своими маленькими детскими потребностями за помощью или с вопросами".
     Кроме того, если изучать проблему ожидаемой "стоимости" жены Дарвина, то нужно рассмотреть вопрос о его собственной "субъективно воспринимаемой стоимости на брачном рынке", а не его "объективной стоимости". Люди оценивают свою "стоимость" на основании сигналов из социальной среды в юности, если не раньше. Эти сигналы формируют их самооценку и таким образом влияют на то, насколько высоко они нацеливают свои амбиции. В юности Дарвин отнюдь не выглядел похожим на самца-альфу. Он был крупным, но кротким, и весьма мало походил на бойца. Одна из его дочерей отметила, что он полагал своё лицо "отталкивающе заурядным".
     Конечно, всё это было скорректировано более поздними достижениями. Дарвин мог не иметь высокого статуса в отрочестве, но он достиг его позже, а статус сам по себе может скомпенсировать в глазах женщин заурядную внешность и нехватку грубой силы мужчины. Всё же его неуверенность явно сохраняется; и, судя по всему, - это неуверенность, сформированная ещё в юности. Вопрос в том, почему.
     Возможно, эволюционный механизм, тонко настроивший неуверенность Дарвина - рудимент эволюции; адаптация, способствовавшая улучшению приспособленности в древней обстановке, ныне неадекватная. Во многих обществах охотников-собирателей, самцовая иерархия доминантности довольно прочно закладывается в молодости; покорные мужчины низкого статуса не поступают в институты, не поднимаются усердно по лестнице карьеры, с тем чтобы ошеломить барышень своим новодостигнутым положением. Так, в древней обстановке уровень самооценки, сформировавшийся в молодости, был возможно надёжным гидом, выставляющим ценность мужчины на брачном рынке; очевидно, он стал обманчивым индикатором только в более современной обстановке. (Как-то это неубедительно, хотя и пространно. А всего-то в этой модели не хватает трёх вещей: 1) Признания существенной врождённой предрасположенности к низкому или высокому ранговому потенциалу, который не запросто можно скомпенсировать успешной карьерой или деньгами. 2) Признания в качестве главного критерия мужской привлекательности - не ресурсов, и даже не фактического социального статуса, а биологического рангового потенциала, который с ресурсами и статусом лишь коррелирует. Можно вспомнить хотя бы фантастически богатого Билла Гейтса, чья успешность у женщин далеко не столь фантастична, - так, повыше среднего, да и то, скорее всего, "стиснув зубы". А всё потому, что биологический ранговый потенциал его весьма невелик, и этим всё сказано. 3) Осознания сигнатурности работы инстинктивных механизмов, которые охотнее реагируют на яркие, но обманчивые побрякушки, чем на объективные, но скромно выглядящие признаки перспективности. Низкий биологический ранговый потенциал Дарвина никуда не девался от его блестящих достижений, и на женщин он производил гораздо большее отрицательное впечатление, чем его фактический высокий статус производил положительное. Потому-то высокоранговые женщины были Чарльзу практически недоступны; а если такая и вышла бы за него из корыстных побуждений, то уж точно изменяла бы ему, невзирая на все викторианские нравы. Только низкоранговая и низкопримативная Эмма могла счесть его подходящим во всех отношениях, и это большая удача для него, что она встретилась ему на жизненном пути и согласилась быть его женой. Могла бы очень даже не встретиться; и ещё хорошо, что это была викторианская эпоха - в обстановке бОльшей сексуальной и брачной свободы его шансы были бы неизмеримо призрачнее, особенно с женщиной более-менее высокого сословия - А.П.).
     И опять же, стойко низкая самооценка может быть адаптивна в почти любой обстановке. Жёны во все времена обманывали мужей. И народная мудрость чаще всего отмечала, что эти обманы делаются в пользу красивых, атлетически сложенных мужчин. Таким образом, низкая оценка Дарвином своего животного магнетизма, возможно, охранила его от бракосочетания с внешне шикарной женщиной, которую будет тянуть на приключения с бабниками высшего разряда, которых она бы находила более сексуальными, чем он. (Это абсолютно верно, но сие высказывание ощутимо противоречит построениям главы 3, где описана дихотомия мадонны-шлюхи, из которой должно следовать, что низкоранговые и непривлекательные женщины более "шлюхи", чем шикарные. Так что с этой дихотомией не всё ладно. - А.П.)

Эмма сказала "Да"

     Эмма приняла предложение Дарвина, что оставило у него чувство "сердечной ей благодарности за то, что она приняла его таким, каков он есть". Она была рада. Позже она сказала, что ей показалось, будто он не был уверен в её согласии (думаю, ей не показалось - А.П.). Но не считать согласие самим собой разумеющимся - всеобщее желание женщин, и оно естественно, ибо иное служило бы дурным предзнаменованием в смысле будущей преданности.
     Эмма не демонстрирует никаких признаков двусмысленности. Она, несомненно, восхищалась его интеллектом, и, объясняя своё согласие, она также подчеркнула его честность, его привязанность к своей семье и его "приятный" характер. (Перевод на эволюционный: у него, вероятно, есть хорошие гены, и он выглядит достаточно щедрым и внимательным инвестором в детей). И, на что она не могла не обратить внимания, он - выходец из богатой семьи, имел высокое и даже растущее профессиональное положение (что повлечёт обладание хорошими, пригодными для инвестирования в детей ресурсами, материальными и социальными).
     Безусловно, Эмма - выходец из более состоятельной семьи. Её дед был новатор в гончарном деле, и очень успешный, чью фамилию до сих пор носит марка очень престижного фарфора Веджвуд. Она могла бы выйти за нищего, не опасаясь, что её дети будут терпеть лишения. Но мы видели, что привлекательность партнёра, контролирующего социальные и материальные ресурсы (что так надёжно способствовало процветанию женщин в ходе эволюции), была настолько велика, что этот фактор стало довольно стабильной частью их поведения.

Помолвка

     Хотя Эмма Веджвуд могла бы купить себе вход в высшее общество Лондона (скажем, филантропией), тем не менее, социальный статус Дарвина, вероятно, впечатлял её. И, скорее всего, так и было. В период помолвки с Чарльзом пара была приглашена геологом Кембриджского университета Адамом Седжвиком. "Какая честь со стороны великого Седжвика - пригласить меня к себе домой", - изумлялась Эмма: "Я только и думаю об этом! Я ощущаю себя важной персоной, и как моя голова выдержит это, когда я фактически стану миссис Д... У меня нет слов".
     Конечно, мужчины вряд ли обращают внимание на статус и богатство супруги. Но если важность этих вещей была действительно сексуально асимметрична в течение большей части эволюции, то привлекательность для мужчины богатой или социально выдающейся женщины может быть в меньшей степени вопросом подсознательной привлекательности и больше - вопросом рассудочных калькуляций. В июльской записке насчёт брака, где Дарвин волновался о неизбежном зле брака - "потере времени каждый день" и "неприятной бедности", которые могли быть следствием этого, - он хитро дописывал за каждой из этих фраз мимоходом, после первого сомнения - "без жены был ангелом и выработал трудолюбие", после второго - "без жены был лучше ангела и имел деньги".
     Независимо оттого, что Дарвин знал или не знал о своём будущем здоровье и карьере, он фактически составил эскиз идеальной жены для хронически больного человека, который, не будучи сотрудником ни одного из университетов, стремится написать важнейшую научную книгу столетия. И независимо от того, были ли у него какие-то матримониальные планы на конкретную личность, он фактически дал довольно точный портрет Эммы Веджвуд. Богатство её отца, богатство отца Дарвина, лицензионные платежи Дарвину за книги и его способность по извлечению субсидий давали бы вполне достаточные деньги в домашнем хозяйстве Дарвина. И хотя Эмма, возможно, и не "заставила" бы Дарвина выработать трудолюбие, она, конечно, поощряла его к работе, искренне нянчась с ним и создавая условия, в которых бы его ничто не отвлекало. Дарвин, в присущей ему дипломатичной манере, ясно озвучил это пожелание в самом начале. Через три недели помолвки он написал ей о реакции знакомых на эту новость: "Она сказала: "Итак, м-р Дарвин собирается жениться; я предполагаю, что он закопается в деревне и будет потерян для геологии". Она мало знает о том, на какой хорошей строгой жене я собираюсь жениться; она направит меня на мои занятия и сделает меня лучше; я доверяю ей во всех отношениях...".

Дарвин во страсти

     Говоря о том, как Дарвин тщательно и рационально выбирал себе жену, не нужно предполагать, что он не был в неё влюблён. Перед моментом свадьбы его письма к Эмме были так наполнены эмоциями, что уместно задать вопрос: Как могли его чувства вспыхнуть так быстро? В июле он в зависимости от того, как интерпретировать факты, а) сначала даже не мечтал о женитьбе именно на ней; или б) в страшном возбуждении хотел на ней жениться. В конце июля он навещает её, у них происходит длинный разговор. Его следующий визит, три с половиной месяца позже, он огорошивает её предложением. Теперь он внезапно впадает в экстаз, пишет напыщенные письма о том, как он с тревогой ждёт дневную почту в надежде, что там будет письмо от неё; как он не может уснуть ночью, думая об их совместном будущем; как " я целый день страстно мечтаю о том, когда мы войдем в дом вместе; как здорово ты будешь выглядеть у камина в нашем собственном доме". Что произошло с этим человеком?
     Рискуя выглядеть занудно зацикленным на единственной теме, я обращаю ваше внимание снова на гены. А именно, на различия генетических интересов мужчины и женщины, между которыми не было половых контактов. Предсексуальные гены женщины призывают к осторожности. Привязанность не должна слишком быстро стать всепоглощающей страстью. В то же время генетические интересы мужчины состоят в форсировании событий; в данном случае посредством произнесения слов, от которых может растаять сдержанность женщины. В верхних строчках списка этих слов - намёки на глубокую привязанность и вечную преданность. А ничто не убеждает более, чем чувства привязанности и преданности.
     Эти стимулы могут усилиться в зависимости от обстоятельств; одно из них - наличие и интенсивность половой жизни до рассматриваемого момента. Как заметили Мартин Дали и Марго Вилсон, "любое существо, которое находится на пути к полному репродуктивному провалу", должно стараться усилить интенсивность попыток изменить эту траекторию. Что означает: естественный отбор вряд ли был милостив к генам мужчин, чьё стремление к сексу не было усилено длительным отсутствием последнего. Насколько можно судить, Дарвин провёл свои холостяцкие годы без каких-либо половых контактов. Много ли нужно, чтобы так возбудить человека, который так долго воздерживался? Когда "Бигль" пришвартовался в Перу, Дарвин увидел изящных леди, закутанных в одеяния, откуда был виден только один глаз. Он написал тогда: "этот один глаз настолько чёрен и блестящ; излучает такую власть движения и экспрессии, что производит очень мощный эффект". Не удивительно, что когда Эмма Веджвуд оказалась в пределах досягаемости, и у неё можно было видеть всё её лицо, а её тело скоро должно быть его, тогда у Дарвина началось слюнотечение. (Буквально, как это ни странно. См. выдержку из журнала Дарвина в начале этой главы).
     Трудно оценить точное соотношение любви и похоти в сердце Дарвина, поскольку свадьба приблизилась; их относительная репродуктивная ценность в нашем эволюционном прошлом широко менялась от момента к моменту (что происходит и сейчас) и от тысячелетия к тысячелетию. За несколько недель до свадьбы Дарвин размышлял в одном из своих научных блокнотов: "Что происходит в уме человека, когда он говорит что любит... Есть ли это слепое чувство, вроде сексуального - любовь - эмоция, как её ни расценивай, зависит ли она от других эмоций?". Этот пассаж загадочен, как и многие другие пассажи в блокнотах Дарвина, но любовь и сексуальные чувства упоминаются вместе, а в предположении о том, что любовь может иметь корни в других чувствах, угадывается главное направление современного дарвинистского взгляда на человеческую психологию. Из чего можно предположить, в тот момент он испытывал более чем один вид чувства к Эмме.
     Что чувствовала Эмма? Если верно, что интенсивная заинтересованность мужчины в приближающемся сексе часто согласуется с томительной женской осторожностью, то можно ожидать, что она испытывала несколько менее страстные чувства, чем Дарвин. Да, конечно, есть много факторов, которые могли бы скорректировать это положение вещей в разных случаях, но это - генетическое ожидание: больше женская, чем мужская двойственность в отношении финала. Следовательно, викторианская отсрочка секса до брака теоретически вручала сексуальную власть в течение помолвки женщинам. В то время, как мужчина имел веские причины стремиться к дню свадьбы (в отличие от сегодняшних мужчин), женщина имела причину делать паузу и раздумывать (опять же - в сравнении с сегодняшними женщинами).
     Поведение Эммы вполне соответствовало теории. Во время помолвки она предложила отложить свадьбу до весны, в то время как Дарвин хотел зимой. Она сослалась на чувства своей сестры, Сары Элизабет, которая, будучи на пятнадцать лет старше Эммы, всё ещё не состояла в браке и испытывала сложные чувства по этому поводу. Но Эмма в письме сестре Дарвина Кэтрин искренне добавляла, "кроме того, я должна хотеть этого сама". И убеждала: "Дражайшая Кэтти, колёса надо немного замедлить".
     Дарвин, привлекая на свою сторону цветистую прозу ("надежда отсроченная весьма терзает моё сердце; называю вас воистину моей женой"), препятствует отступлению медового месяца. Но даже после того, как дата свадьбы была назначена, у него, кажется, ещё оставались некоторые опасения насчёт нежелания Эммы и, возможно, даже её полного разворота; её письма теплы, но далеки от экспансивности. Дарвин написал: "Я искренне молюсь, Вы никогда не разочаруетесь, и я добавлю, что это очень хорошее дело, которое вы должны сделать во вторник". Эмма старалась заверить его, но она не была околдована теми волшебными чарами, коими был околдован он: "Вам не нужно бояться, мой милый дорогой Чарльз, что я не буду столь же счастливой, как вы, и я буду всегда помнить день 29-го как самый счастливый в моей судьбе, хотя, возможно, не столь важный или хороший, как для вас".
     Это всё может полностью отражать развитие конкретных отношений между Чарльзом и Эммой, но не может полностью отразить викторианский стиль сближения людей и осуществление брака. Эмма никогда не была очень уж сентиментальной женщиной. Кроме того, у неё, возможно, закрались сомнения насчёт здоровья Чарльза. Однако базовые параметры, вероятно, в совокупности валидны: если сегодня затащить мужчину к алтарю труднее обычного, то одна из причин этого в том, что ему незачем задерживаться там на пути к спальне.

После медового месяца

     Осуществление брака может изменить баланс привязанностей. Хотя средняя женщина придирчивее среднего мужчины в завязывании страсти, она (теоретически), должна быть меньше склонной прекращать её в момент достижения цели. Посчитав мужчину достойным присоединения к её эпической родительской инвестиции, она далее генетически сильнее заинтересована в сохранении этого присоединения. И снова поведение Эммы соответствует ожиданиям. В один из первых нескольких месяцев их брака она написала: "Я не могу выразить ему, насколько счастливой он делает меня, и как нежно я люблю его и благодарю его за всю его привязанность, которая делает меня каждый день всё более и более счастливой".
     Будет ли мужская преданность продолжаться дальше - менее ясный вопрос. Возможно, его заявления о привязанности были самообольщением; возможно, как только его супруга забеременеет, дела пойдут лучше. Но в случае Дарвина, ранние признаки были хороши. Через несколько месяцев после дня свадьбы (и недель после зачатия его первого ребёнка) Дарвин описывал в своей записной книжке поиски эволюционного объяснения того, почему поступки мужчины в выражении "доброты к жене и детям доставляют ему удовольствие безотносительно к его личным интересам". Эти записи говорят, вероятно, о том, что его чувства к Эмме были всё ещё глубоки.
     Наверное, это не удивительно. Тактическое значение сексуальной сдержанности женщины не только в том, что мужчины отчаянно жаждут секса, и чтобы получить его могут говорить что угодно (и даже верить сказанному), включая такие вещи, как "я хочу прожить всю мою жизнь с вами". Если переключатель "мадонны-шлюхи" действительно встроен в мужской мозг, то ранняя сдержанность женщины может привлечь внимание мужчины к ней надолго. Он с большей вероятностью будет уважать её утром, и даже на много лет вперед, если она не поддастся его авансам. Он может говорить "я люблю вас" различным женщинам, о которых он тоскует, и он может быть искренен при этом!, но, вероятнее всего, он будет продолжать по настоящему любить её, лишь если не получает её сразу же. Возможно, в викторианском неодобрении добрачного секса была толика мудрости.
     Даже без этого неодобрения викторианская культура неплохо настраивала мужскую психику на восприятие "мадонн" и замораживала восприятие "шлюх". Сами викторианцы называли такое отношение к самке "поклонением женщине". Женщина была спасительницей - воплощением невинности и чистоты; она могла приручить животное в мужчине и спасти его дух от стремления к праздности. Но она могла сделать это лишь домашней обстановке, с благословения брака, и после длинного целомудренного ухаживания. Тайна состояла в том, чтобы иметь ангела в доме (одна поэма викторианской эпохи буквально так и называлась).
     Идея состояла не только в том, что мужчины в некоторый момент должны прекратить сеять дикий овёс, женится и начать поклоняться своим жёнам. Предполагалось, что они не должны сеять дикий овёс вовсе. Хотя двойной стандарт в отношении промискуитета практиковался в Англии девятнадцатого века точно так же, как и везде, но против него боролись более строгие надзиратели викторианской этики (включая доктора Эктона), проповедовавшие не только внебрачное, но и добрачное воздержание для мужчин. В "Структуре викторианского духа" Уолтер Хоугтон пишет: "Держать тело и дух неиспорченным; мальчика учили смотреть на женщин как на предмет наибольшего уважения и даже страха". Хотя он предполагал воздать это уважение всем женщинам, но некоторым женщинам он гарантировал нечто большее. "Он (мальчик) должен был рассматривать женщин (и его сестру, и его мать, и его будущую невесту) как, скорее, ангелов, чем людей, - образ, удивительно рассчитанный не только на то, чтобы отделить любовь от секса, но и превращать любовь в поклонение, и поклонение чистоте.
     Когда Хоугтон говорит "рассчитанный", то он именно это и имеет в виду. Один автор в 1850 году выражал добродетельность мужского добрачного целомудрия следующим образом: "Где мы можем найти почтение к женскому полу, нежность к чувствам, ту глубокую преданность сердца к ним, кроме как в красивой и очищающей стороне любви? Вряд ли всю тонкость и галантность, которая доселе пропитывает наши чувства к женщинам, можно усмотреть в подавляемых (...), а потому нужно освятить и возвысить преданность... И что в наши дни может охранить целомудрие, сохранить остаток галантной преданности? Нам ли всем не осознавать, что молодой человек не может быть защищён от плотских страстей и низких интриг иначе, кроме как ранней, целомудренной и пылкой привязанностью?"
     Кроме пропущенных после "подавляемых" слов, в которых, вероятно, подразумевалось "недолжных мотивов поведения", этот пассаж достаточно правдоподобен. Здесь подразумевается, что мужская страсть может быть "освящена и возвышена", раз уж её нельзя легко подавить, что целомудренное ухаживание, другими словами, помогает переместить женщину в раздел "мадонна" мужской психики.
     Поощрение брака - не единственный довод в пользу целомудренного ухаживания. Вспомним, насколько отличалась древняя обстановка от современной. В частности, не было презервативов, колпачков или противозачаточных пилюль. И если взрослая пара спала вместе в течение года или двух и не произвела ребёнка, то, скорее всего, один из них был бесплоден. Кто именно - сказать было, конечно, нельзя; но оба они мало теряли и много приобретали, расторгнув их союз и найдя нового партнёра. Можно ожидать появления адаптации для поддержки этих процессов - "модуль изгнания партнёра" - психического механизма, имеющегося как в мужчине, так и в женщине, который поощрил бы охлаждение к партнёру после длительной, но бездетной половой жизни.
     Это весьма умозрительная теория, но на её стороне есть некоторые доказательства. В культурах всего мира бесплодные браки распадаются чаще всего. (Случаев, когда бесплодие прямо называется причиной разрыва, довольно мало, но это не противоречит этой теории, ибо по теории происходит подсознательное охлаждение к партнёру). Кроме того, очень много мужей и жён могут засвидетельствовать, что рождение ребенка может цементировать брачный союз, правда косвенно; любовь к супругу частично переходит к ребенку и затем отражается и распространяется на всю семью, включая партнёра. Это другой вид любви для супруга, но он по-своему скрепляет. Если этот окольный путь возрождения любви к супругу отсутствует, то любовь имеет склонность исчезать полностью - как и положено по проекту.
     Дарвина беспокоило то, что противозачаточные технологии "распространятся среди незамужних женщин и уничтожат целомудрие, от которого зависит прочность семей; ослабление этой прочности было бы самым большим изо всех возможных зол человечества". Он, конечно, не охватывал все вероятные эволюционные причины, в соответствии с которыми контрацепция и сопутствующий ей добрачный секс могли бы действительно препятствовать браку. Он не подозревал о глубоком базисе дихотомии мадонны-шлюхи или о возможном существовании "модуля изгнания партнёра". И даже сегодня мы далеки от полной уверенности об этих вещах. (Найденные корреляции между добрачным сексом и разводами, а также между добрачным сожительством и разводами наводят на размышления, но неоднозначны.) Однако сейчас сложнее, чем тридцать лет назад, отмахнуться от опасений Дарвина, как от разглагольствований стареющего викторианца.
     Контрацепция - не единственная технология, могущая затрагивать структуру семейной жизни. Женщины, кормящие грудью, часто отмечают ослабление влечения к сексу, и на это есть хорошие эволюционные причины, так как в этот период они обычно неспособны к зачатию. В то же время мужья иногда могут не воспринимать кормящую грудью жену, как сексуально возбуждающую женщину, возможно, по той же самой глубинной причине. Таким образом, женщина, кормящая ребёнка из бутылочки, может быть более похотлива и более привлекательна. Насколько это хорошо для прочности семьи - трудно сказать. (Что сказывается сильнее - большая склонность жён к внебрачным приключениям или ослабление склонности мужей к оным?) В любом случае эта взаимосвязь может придавать смысл заключению доктора Эктона о том, что "лучшие матери, жёны и домашние хозяйки должны знать поменьше, а лучше - ничего о сексуальных страстях. Любовь к дому, детям, и домашним обязанностям есть единственные страсти, которые они испытывают", которое вне этой взаимосвязи выглядит просто смешно. В викторианской Англии большая часть жён провели большую часть своих фертильных лет в состоянии беременности или ухода за детьми, и их сексуальная страсть, в самом деле, много времени пребывала в бездействии.
     Хотя рождение младенцев помогает сохранить преданность обоих партнёров, но интересы мужа и жены могут расходиться со временем. Чем старше дети (необходимость в отцовских инвестициях для которых становится менее настоятельной), и чем старше жена, тем менее преданность мужчины поддерживается эволюционным наследием. Урожай собирается всё более и более полно; земля всё менее и менее плодородна; может быть уже пора двигаться. Конечно, муж вряд ли понимает, что этот импульс непосредственно связан с вероятностью плодоношения. Энергичный и богатый мужчина может притягивать заинтересованные взгляды женщин и подпитываться от них; бедный и уродливый - вряд ли. Однако в общем случае сила импульса будет большей в муже, чем в жене.
     Хотя сдвигающийся баланс привлекательности между мужем и женой редко описывается столь буквально, тем не менее, он часто отражается косвенно - в романах, в афоризмах, в народной мудрости, к примеру, как советы невесте и жениху. Профессор Хенслоу, пятнадцатилетний ветеран этого богоугодного состояния (имеется в виду - брачное - А.П.), написал Дарвину незадолго до его бракосочетания: "Главный совет, который я хочу дать вам: помните, что вы берёте жену как лучшее из худшего; старайтесь оценить лучшее и не беспокойтесь о худшем". Он добавил: "Пренебрежение этой небольшой деталью делает состояние брака для столь многих мужчин худшим, чем их одинокое счастье". Другими словами, помните лишь одно простое правило: не прекращайте любить вашу жену, хотя мужчины и склонны к этому.
     Тем временем Эмма получала советы не о надзирании за изъянами Чарльза, а о сокрытии своих собственных недостатков, особенно таких, которые делают внешность женщины старой и измученной. Тётя (возможно, помня отмеченное выше невнимание Эммы к моде) написала: "Если вы заплатите немного больше, то всегда оденетесь с хорошим вкусом; не презирайте те небольшие хлопоты, которые позволяют каждому выглядеть более приятно; вы знаете, что вы вышли замуж за мужчину, который выше заботы о таких мелочах. Но ни один мужчина не выше внимания к ним... Я видела это даже в моём полуслепом муже".
     Логика мужской нетерпимости, как правило, непрозрачна к её истинным интересам. Мужчина, охладевший к партнёрше, не раздумывает явно: "Мой репродуктивный потенциал будет реализован лучше, если я выйду из этого брака, поэтому я в соответствии с моими личными интересами так и сделаю". Понимание этого эгоизма только бы препятствовало осуществлению этих намерений. Для эмоций, которые побудили его вступить в брак, намного легче просто организовать медленное, неуклонное отступление.
     Более серьёзное представление об изменении отношения беспокойного мужа к стареющей жене было дано Чарльзом Диккенсом, одним из немногих викторианцев высшего сословия, на практике расторгшим брак (без официального развода). Диккенс, который был избран членом Лондонского клуба Атанеум в тот же день 1838 года, что и Дарвин, тогда был уже два года женат на женщине, которую он назвал своей "лучшей половиной". Через двадцать лет он, уже гораздо более знаменитый и пользующийся вниманием многих молодых женщин, с трудом глядел в её сторону. Теперь ему казалось, что она жила в "фатальной атмосфере, которая убивает каждого, кому она должна быть дорога". Диккенс написал другу: "Я думаю, на свете нет таких двух людей, между которыми были столь невозможны взаимные интересы, симпатии, доверие, чувства и чуткий союз любого вида, какие есть я и моя жена". (Если это так, то разве нельзя было бы обсудить это с нею до того, как она родила ему десять детей?). Летописец их брака написал, что "в его глазах жена стала безразличной, недовольной, инертной, почти бесчеловечной".
     Эмма Дарвин, также как и Катрин Диккенс, старела и теряла формы. И Чарльз Дарвин, как и Чарльз Диккенс, заметно повысил свой статус после свадьбы. Но нет никаких свидетельств, что Дарвин когда-либо полагал Эмму "почти бесчеловечной". Что означает это различие? (Попробую ответить: 1) Катрин могла объективно давать больше оснований для недовольства, другими словами, Дарвину возможно больше повезло с женой; 2) Диккенс был примативнее (писатель как-никак), чем Дарвин (учёный-естественник), и значит - более подвержен власти эмоций; 3) может быть самое главное - биологический ранговый потенциал Дарвина был намного ниже (более низкий просто трудно представить), в отличие от Диккенса, чей природный ранговый потенциал был очень высок, и стало быть, сторонние женщины подавали Дарвину меньше знаков благосклонности, и Эмма в этой ситуации могла быть его единственной надеждой - А.П.).

Глава 6: Дарвиновский план семейного счастья

Она была моим величайшим счастьем! Я могу заявить, что за всю мою жизнь я никогда не слышал, чтобы она произнесла хотя бы одно слово, которое я предпочёл бы не говорить... Она была моим мудрым советником и весёлым утешителем всю жизнь, которая без неё была бы очень долго несчастна из-за плохого здоровья. Она заслужила любовь и восхищение всякой живой души, которая к ней прикасалась.
      Автобиография (1876)

     В смысле планов на длительный и совершенный брак, Чарльз Дарвин обладал несколькими отчётливыми преимуществами.
     Прежде всего, у него было хронически больное здоровье. На девятом году брака, посещая своего больного отца (сам будучи больным), он написал Эмме о том, как он "тосковал" по ней, как "без тебя, чувствуя себя больным, я ощущаю себя абсолютно покинутым". Он завершил письмо словами: "я страстно желаю быть с тобой, и только когда я под твоей защитой, я чувствую себя в безопасности". После 30 лет брака Эмма заметила, что "ничто не женит кого-то так прочно, как болезнь". Эти размышления, возможно, были, скорее, горьки, чем сладки; болезнь Дарвина была пожизненным бременем для неё, но она могла это полностью осознать лишь далеко после свадьбы. Но это или не это навело её на вторую мысль о браке, но они означали, что Дарвин на протяжении значительной части своей семейной жизни был не очень ходовым товаром. Неходовой товар - мужчина или женщина - часто бывают довольными браком, если есть небольшая (или хотя б какая-нибудь) сексуальная неугомонность.
     Дополнительным активом, который Дарвин вложил в его брак, была искренняя преданность викторианскому идеалу женщины, как духовному спасению. В своих добрачных совещательных монологах он изображал "ангела", который будет поддерживать его трудолюбие, но не позволять ему задыхаться в работе. Он получил всё это и няньку впридачу. И, для полноты картины - целомудренное ухаживание, которое, возможно, помогло поддерживать образ Эммы в представлении Дарвина, как образ мадонны. Что-то действовало. "Я поражаюсь моей хорошей фортуне", - написал он в конце жизни: "Что она, бесконечно превосходя меня в каждом моральном качестве, согласилась быть моей женой".
     Третье преимущество было географическим. Дарвин жил, словно гиббон, на 18-акровом участке земли, в двух часах езды на карете от Лондона и его развлечений с молодыми женщинами. Мужские сексуальные фантазии чаще бывают по существу визуальными, тогда как женские фантазии чаще состоят из нежных касаний, мягкого бормотания и других намеков на будущие инвестиции. Не удивительно, что мужские фантазии и мужское сексуальное возбуждение также легче активизируются явными визуальными намёками, простым видом анонимной плоти. Так что визуальная изоляция - особенно хороший способ оградить мужчину от мыслей, могущих приводить к брачному недовольству, неверности или тому и другому.
     Изоляции трудно достигнуть в наши дни, и не только потому, что привлекательные молодые женщины больше не сидят в основном дома, босые и беременные. Образы красивых женщин - повсюду, куда бы мы ни посмотрели. Тот факт, что они двумерные, ещё не означает, что они не действуют. Естественный отбор не предвидел изобретения фотографии. В наследственной среде отчётливые изображения множества красивых молодых женщин показали бы наличие (генетически) выгодной альтернативы единобрачию, и соответствующая перестройка чувств была бы адаптивной. Один эволюционный психолог обнаружил, что мужчины, которым показывали изображения моделей Плейбоя, позже характеризуют себя менее влюблёнными в своих жён. Если им показывают другие картины, такого не отмечается. (Женщины, которым показывали картины из Playgirl, не ощущали никакого изменения отношения к супругам).
     Важно, что Дарвин также имел благодать плодородия. Брак, производящий устойчивый поток детей и располагающий ресурсами для заботы о них, может расхолаживать охоту к перемене мест, как для женщин, так и для мужчин. Блуждание требует времени и энергии, которые можно более выгодно вложить в этих маленьких, вызывающих любовь переносчиков генов. Развод становится тем менее вероятным, чем больше детей рождено; иногда пары предпочитают терпеть боль супружества "ради детей". Без сомнения, такое бывает. Но, как минимум, возможно, что эволюция склонила нас любить супруга сильнее, когда брак доказывает свою плодотворность. Во всяком случае, пары, заявляющие, что останутся в браке, но не будут иметь детей, вполне могут подтвердить либо первое, либо второе.
     Мы можем теперь сделать огрублённый набросок плана Чарльза Дарвина на брачное счастье: целомудренно ухаживайте, женитесь на ангеле, переезжайте в деревню вскоре после свадьбы, рожайте тонны детей и впадите в длительную, изнурительную болезнь. Искренняя преданность к своей работе, вероятно, тоже поможет, особенно когда работа не связана с командировками.

Брачные бонусы для мужчин.

     С точки зрения среднего мужчины конца 20-го века, Дарвиновский план не получает высоких оценок за выполнимость. Возможно, чуть больше реальных ключей к пожизненному единобрачию можно найти в жизни Дарвина. Давайте начнём с его трёхшагового подхода к браку: (1) решить, рационально и систематически, - жениться; (2) найти кого-то, кто наиболее практично отвечает вашим потребностям; (3) женится на ней (хочу обратить внимание, что здесь неявно предполагается, будто женщина - это вещь, и своего мнения о выбравшем её мужчине у неё нет, и быть не может. Приходится ещё раз ссылаться хотя бы на главу 2 и напоминать, что выбирающим субъектом на самом деле является женщина. Стало быть, в этом плане отсутствует один из главных и труднопредсказуемых пунктов (назовём его пунктом "два с половиной") - добиться согласия избранницы. Пункт "два с половиной" практически выпадает лишь для весьма узкой прослойки высокопривлекательных мужчин; в общем же случае - этот план итеративен. Почему этот пункт не фигурирует в записях самого Дарвина, который никак не относился к наповал неотразимым мачо? На то возможны несколько объяснений, начиная от неискренности записей, кончая особенностями викторианской эпохи - А.П.).
     Один биограф раскритиковал Дарвина за этот формалистический подход, жалуясь на "эмоциональную пустоту его раздумий о браке". Возможно, это и так. Но стоит отметить, что Дарвин был любящим мужем и отцом на протяжении почти полувека. Мужчины, желающие сыграть эту роль, могли бы извлечь пользу пристального взгляда на "эмоциональную пустоту" размышлений Дарвина о браке. Они могут понять урок, перенеся его в современное время.
     А именно: длительная любовь - это чувство, на переживание которого человек должен решиться. Пожизненная моногамная преданность точно неестественна, ни в случае женщин, ни, тем более, в случае мужчин. Для этого требуется то, что за отсутствием более подходящего термина мы назовём волевым актом. Отсюда вытекает правомерность несомненного отделения Дарвином вопроса о браке, от вопроса о брачном партнёре. Выработка им своего, в конце концов, твёрдого решения жениться, взять от брака максимум, была столь же важна для него, как и выбор супруги.
     Это не означает, что молодой человек не может надеяться на то, что он будет охвачен любовью. Сам Дарвин ко дню свадьбы, безусловно, был во страсти. Но является ли открытая страстность чувств мужчины точным мерилом их вероятной стойкости - другой вопрос. Страсть, конечно, рано или поздно исчезнет, и брак будет тогда жить (или нет) на основании уважения, практической совместимости, простой привязанности и (особенно в те дни) принятом порядке вещей. Благодаря этим чувствам, кое-что, достойное слова "любовь", может длиться до смерти. Но это будет уже другая любовь, не та, с которой начинался брак. Будет ли эта любовь богаче, глубже и духовнее? На это есть разные мнения. Но одно безусловно - это будет более впечатляющая любовь.
     В заключение нужно сказать, что браки совершаются не на небесах. Есть один большой соблазн в пользу развода - вера многих мужчин (и немалого числа женщин) в то, что они женились (вышли замуж) на "неправильном" человеке, и в следующий раз у них будет "правильный". Вряд ли это верно. Статистика разводов подтверждает утверждение Самюэля Джонсона, характеризующего решения человека вступить в повторный брак, как "триумф надежды над опытом".
     Джон Стюарт Милль придерживался аналогично трезвого взгляда. Милль настаивал на терпимости к моральному разнообразию и подчёркивал долгосрочное значение для общества экспериментов различных нонконформистов, но не рекомендовал моральный авантюризм, как образ жизни. Радикализм в книге Милля "На свободе" зиждется на его вере в сдерживание наших импульсов устойчивым сознательным контролем. Он написал в письме, что "большинство людей имеют лишь очень умеренные способности для счастья". "Ожидание... от брака намного большего счастья, чем люди обычно находят, и незнание того, что промах происходит из скудости собственных способностей для счастья. Они предполагают, что должны быть счастливее с кем-то ещё". Его совет несчастливому: сидите спокойно, пока ощущение не пройдёт. "Если они остаются вместе, то чувство разочарования через некоторое время уходит, и они идут по жизни вместе, имея столько же счастья, сколько они могли бы найти поодиночке или в любом другом союзе, при этом не подвергая себя тяготам повторных и неудачных экспериментов".
     Многие мужчины и некоторое число женщин наслаждались бы открытыми стадиями этих экспериментов. Но, чаще всего, они бы, в конце концов, понимали, что манящий свет длительной радости второй попытки - это всего лишь поддержанная их генами иллюзия, имеющая главную цель (как мы помним) - сделать нас плодовитыми, но не длительно счастливым (и что, ни так, ни эдак, не актуально в нашей обстановке. В современном обществе, где многобрачие нелегально, импульс многобрачия может причинить больший эмоциональный ущерб всем причастным лицам, (особенно детям) чем естественный отбор "предполагал"). Остаётся вопрос - перевешивает ли мимолетная радость зелёных нив ту боль, которую вызывает уход с золотисто-рыжих? Это непростой вопрос - совсем не такой, ответ на который можно легко заменить сильным желанием. Этот ответ бывает отрицателен гораздо чаще, чем многие люди (особенно - мужчины) предполагают.
     Во всяком случае, вопрос о том, можно ли поминутным суммированием удовольствия и боли уладить проблему, - спорен. Возможно, совокупная связность жизни кое-что значит. Мужчины многих поколений свидетельствовали, что долгая лямка жизни с другим человеком и несколькими маленькими человечками, при всех её разнообразных хлопотах, приносит награду, недосягаемую другими способами. Конечно, мы не должны придавать бесконечный вес уверениям старых женатых мужчин. На каждого из них, утверждающего, что жизнь прожита не зря, найдётся, по крайней мере, один холостяк, утверждающий, что был счастлив в серии его завоеваний. Но примечательно, что множество этих стариков прошло в молодости через сексуальную свободу и соглашаются, что наслаждались ею. Ни один из тех, кто стоит по другую сторону дебатов, не может сказать, что знает - каково оно, создать семью и остаться в ней до конца.
     Джон Стюарт Милль рассмотрел этот вопрос в расширенном контексте. Даже Милль, глашатай утилитаризма, упорно утверждавший, что "удовольствие и свобода от боли - только и есть желательные цели", не разъяснял, что это значит. Он полагал, что удовольствие и боль всех людей, на которых влияют ваши действия (безусловно включая людей, с которыми вы создали семью) подлежат вашей моральной калькуляции. Далее, Милль обратил внимание не только на количество, но и на качество удовольствия, придавая особое значение удовольствию привлечь "высшие способности". Он писал: "Немногие человеческие существа согласились бы поменяться с любым из низших животных ради перспективы получения полнейшего набора удовольствий животного.... Лучше быть неудовлетворённым человеком, чем удовлетворённой свиньёй; лучше быть неудовлетворённым Сократом, чем удовлетворённым дураком. И если дурак или свинья имеют другое мнение, то это потому, что они знают только их сторону вопроса. Другая часть сравнения знает обе стороны".

Развод тогда и сейчас

     Мотивационная структура поддержки брака времён Дарвина позднее была преобразована и, по сути, инвертирована. В те времена мужчины имели несколько серьёзных причин для женитьбы (секс, любовь и социальное давление) и серьёзные причины оставаться в браке (у них не было другого выбора). Сегодня не состоящий в браке мужчина может иметь секс (как с любовью, так и без), регулярно и респектабельно. И если по каким-то причинам он оказывается в браке, то не испытывает поводов для тревоги; когда острые чувства ушли, он может уходить из дома и возобновлять активную сексуальную жизнь без риска вызвать резкое осуждение окружающих. Вытекающий из этого развод довольно прост. Насколько викторианский брак был желателен и, в конечном счёте, привлекателен, настолько же современный брак не нужен и чрезвычайно необязателен (для определённых категорий мужчин (имеются в виду вышеописанные "медленные"), брак - и поныне единственная возможность регулярно заниматься сексом (пусть и с возможным участием "заместителей"). Думаю, не оправдано так вот грести всех мужчин под одну гребёнку - А.П.).
     Эта инверсия началась в начале 20-го века и достигла драматических масштабов во второй его половине. Уровень разводов в США, имевшийся на 1950-е и начало 1960-ых, удвоился между 1966 и 1978, достигнув его нынешнего значения. В то же время, хотя выход из брака стал простым и банальным, стимулы к вступлению в него для мужчин (и, вероятно, в менее драматической степени - для женщин) потускнели. Между 1970 и 1988 годами, хотя средний возраст женщин, впервые вступающих в брак, повышался, доля 18-летних девушек, сообщивших о наличии сексуального опыта, выросла с 39 до 70 процентов. Для 15-летних эта доля повысилась с 1/20 до 1/4. Количество не состоящих в браке, но живущих вместе пар в Соединенных Штатах возросло с полумиллиона в 1970 году до почти 3 миллионов в 1990-м.
     Удар наносится с двух сторон: лёгкость развода вызывает рост доли разведённых женщин, лёгкость секса вызывает рост доли женщин, никогда не состоявших в браке. Между 1970 и 1990 годами доля американских женщин в возрасте от 35 до 39, никогда не бывших замужем, повысилась с 1/20 до 1/10. Доля разведённых женщин в той же возрастной группе составила 1/3.
     В отношении мужчин положение даже более серьёзно. 1/7 всех мужчин в возрасте от 35 до 39 никогда не были женаты; как мы видели, последовательная моногамия стремится оставить в этом состоянии более мужчин, чем женщин. Однако женщины от этого могут проигрывать больше. Они чаще мужчин хотят иметь детей; 40-летняя незамужняя бездетная женщина, в отличие от своего коллеги мужского пола, оценивает свои шансы стать родителем как стремящиеся к нулю. То же касается благосостояния разведённых мужчин и женщин: в Соединенных Штатах развод влечёт для среднего мужчины заметное увеличение уровня жизни, в то же время, как у его бывшей жены (с детьми), происходит обратное.
     Акт о Разводах 1857 года, который помог узаконить разрыв брака в Англии, был приветствован многими феминистками. Среди них была жена Джона Стюарта Милля - Гарриет Тейлор Милль, которая не переваривала своего первого мужа и страдала в этом брачном капкане вплоть до его смерти. Госпожа Милль, которая, кажется, никогда не была большим энтузиастом половых отношений, мучительно подошла к пониманию того, "что все мужчины, за исключением редких возвышенных натур - в большей или меньшей степени сластолюбцы", и что "женщины - напротив вполне свободны от этой черты". Любой жене, разделявшей её отвращение к сексу, викторианский брак мог походить на серию изнасилований, перемежавшихся страхом. Она одобрила развод по требованию - ради женщин.
     Милль также одобрил развод по требованию (в предположении, что у пары не было детей). Но его взгляд на этот вопрос отличался от её взгляда. Он видел, что свадебные клятвы меньше ограничивают жену, чем мужа. Строгие брачные законы тех дней Милль воспринимал с большим пониманием вероятного происхождения института единобрачия и полагал, что они были написаны "сластолюбцами для сластолюбцев и для того, чтобы привязать сластолюбцев". Он не был одинок в этом мнении. В основе оппозиции Акту о Разводах 1857 года лежало опасение, что он повернет мужчин к последовательной моногамии. Гладстоун выступал против этого законопроекта, ибо, как он сказал, "это приведёт к деградации женщины". (Или, как выразилась более чем столетием позже одна ирландская женщина: "женщина, голосующая за развод, подобна индейке, голосующей за Рождество"(запечённая индейка - традиционное рождественское блюдо в Великобритании и США - А.П.)). Последствия облегчения развода оказались многогранными, но во многом подтвердили позицию Гладстоуна. Развод очень часто неблагоприятен для женщин.
     Нет никакого смысла в попытках повернуть время вспять, как и нет смысла пытаться поддерживать браки, делая альтернативу фактически противозаконной. Практика показывает, что есть кое-что, для детей более тяжёлое, чем развод - жизнь с родителями, живущими вместе в состоянии непрекращающегося смертного боя.
     Одно очевидно - у мужчины не должно быть финансового стимула для развода; развод не должен повышать его собственный уровень жизни, как это сейчас обычно бывает. Думаю, фактически было бы справедливо понизить его - не обязательно, в целях наказания, но потому, что это часто единственный способ удержать жизненный уровень его жены и детей от снижения, учитывая неэффективность двух домашних хозяйств в сравнении с одним. При материальном достатке женщины часто могут счастливо выращивать детей и без мужчины - даже счастливее, чем при жизни с ним, а иногда - счастливее даже его, прельстившегося свежей травой по ту сторону забора.

Уважение к женщине

     О степени "уважения" к женщине, присущего современному моральному климату бытуют разные мнения. Мужчины полагают, что его много. Доля американских мужчин, полагающих, что женщины более уважаемы сегодня, нежели в прошлом, возросла с 40 процентов в 1970 году до 62 процентов в 1990-м. Женщины не согласны. При опросе 1970 года они чаще всего называли мужчин "в основном добрыми, нежными и внимательными", но в опросе 1990 года, проводимом тем же самым опросчиком, женщины чаще всего описывали мужчин, как ценящих только своё собственное мнение, старающихся подавить женщин, озабоченных завлечением женщин в кровать и не уделяющих внимания домашним делам.
     Уважение - слово неоднозначное. Возможно, что мужчины, полагающие женщин "высокоуважаемыми", имеют в виду, что женщины воспринимаются на работе как достойные коллеги. И возможно, что женщины действительно пользуются большим уважением такого рода. Но если под уважением вы понимаете то, к чему призывали викторианцы, призывавшие уважать женщин (а именно - не рассматривать их как объект сексуального завоевания), тогда уважение, вероятно, понизилось с 1970 года (тем более - с 1960). Одна из интерпретаций вышеупомянутых цифр предполагает, что женщины хотели бы пользоваться большим уважением второго рода.
     Нет никаких внятных причин резко противопоставлять эти два вида уважения; у феминисток конца 1960-ых и начала 1970-ых, настаивавших на первом виде уважения, не было причин жертвовать вторым (которого, по их словам, они тоже хотели). Но так получилось, что именно это они и делали. Они провозгласили врождённую симметрию полов во всех основных сферах, включая секс. Многие молодые женщины принимали доктрину симметрии, имея в виду, что им можно отдаваться своим сексуальным соблазнам и пренебрегать какой-то неясной интуитивной осторожностью: спать с любым понравившимся мужчиной, не беспокоясь о том, что его сексуальный интерес не сигнализирует о сопоставимой привязанности, и не опасаясь, что секс может крепче поймать в эмоциональную ловушку её, чем его. (Некоторые феминистки предавались случайному сексу почти что из чувства идеологического долга). Мужчины же, со своей стороны, использовали доктрину симметрии, чтобы ослабить для себя моральные тиски. Теперь они могли спать со всеми вокруг, не заботясь об эмоциональных последствиях; они всего лишь нравились женщинам, так что никакого особого уважения уже не было нужно. В этом они поддерживали и поддерживают женщин, активно сопротивляющихся особому моральному уважению как покровительству (которое иногда наблюдается и, конечно, имелось в викторианской Англии).
     В то же время законодатели принимали половую симметрию, имея в виду, что женщины не нуждаются ни в какой особенной юридической защите. Многие государства в 1970-х годах допустили развод "без вины" и автоматически равное разделение активов пары - даже если один супруг, обычно жена, не имели карьерного движения и таким образом сталкивались с более суровыми перспективами. Пожизненные алименты, на которые разведённая женщина могла когда-то рассчитывать, теперь могли быть заменены несколькими годами платежей на "реабилитационную поддержку", которые, как предполагается, дают ей время начать восстановление карьеры - восстановление, которое, скорее всего, продлится более этих нескольких лет, если у неё есть несколько детей. В стремлении большему равноправию мы перестали уточнять, что причиной разрыва был необузданный флирт её мужа или его резкая, звериная нетерпимость. Это, дескать, вещи, в которых нет ничей вины. Философия безвиновности - это одна из причин, делающих развод буквально выгодным для мужчин. (Другая причина - небрежный контроль осуществления финансовых обязательств мужчиной). Пик моды на безвинность теперь миновал, и законодатели штатов частично ликвидировали ущерб от этой практики, но именно частично.
     Феминистическая доктрина врождённой сексуальной симметрии не была единственным и первоначально даже не главным виновником. Сексуальные и брачные нормы, по многим причинам (тут и противозачаточные технологии, развитие коммуникаций, стиля жизни и региональные тенденции), уже давно меняются. Так почему они пришли к феминизму?
     Отчасти по причине явной иронии ситуации, когда совершенно похвальные попытки остановить один вид эксплуатации женщин способствовал расцвету другого вида. Отчасти также потому, что хотя феминистки не были единоличными творцами проблемы, некоторые из них помогали поддержать её. Вплоть до очень недавнего времени опасение реакции феминисток было самым главным препятствием честному обсуждению различий между полами. Феминистки писали статьи и книги с осуждением "биологического детерминизма", не потрудившись понять ни биологию, ни детерминизм. Запоздалое расширение феминистических дискуссий о половых различиях временами расплывчато и лицемерно; они склонны описывать различия, которые правдоподобно объяснимы в терминах дарвинизма, однако уклоняются от вопроса о том, являются ли они врождёнными.

Женщины в несчастливом браке

     "Дарвинский план" как остаться женатым, и, более того, общая мысль этой главы пока может показаться простой: женщинам нравиться быть в браке, а мужчинам ("быстрым" - А.П.) - нет. Очевидно, что жизнь сложнее этой картины. Есть женщины, которые не хотят замуж, а есть (и их намного больше), которые, выйдя замуж, далёки от счастья в нём. Если в этой главе подчёркнута несовместимость мужской психики с моногамным браком (а это так), то это не значит, что я полагаю женскую психику неиссякаемым фонтаном услужливости и преданности. Это значит, что я полагаю мужскую психику наибольшим препятствием пожизненному единобрачию и, конечно, таким наибольшим препятствием, которое отчётливо высветила именно новая дарвинистская парадигма.
     Несовместимость между женской психикой и современным браком не такая простая и чёткая (и в итоге - менее разрушительная). Конфликтует не столько сама моногамия, сколько социально-экономические установки современного единобрачия. В типичном обществе охотников-собирателей работа и личная жизнь женщин совмещались без особого труда. Забота о детях на время, пока они уходили собирать съестное, не была проблемой; их дети могли идти с ними или остаться с тётями, дядями, бабушками и дедушками, кузенами. И когда матери возвращались с работы, чтобы позаботиться о детях, то контекст заботы был социален, даже коммунален. Антрополог Марджори Шостак, пожив в африканской деревне охотников-собирателей, написал: "Одинокая мать, обременённая надоедливыми маленькими детьми - это не та сцена, которая имеет параллели повседневной жизни !Kung".
     Современные матери прямо оказываются или с той, или с другой стороны (разумной) золотой середины, в которой женщина общества охотников-собирателей оказывалась естественным образом. Они могут работать 40 или 50 часов в неделю, заботясь о качестве дневной работы и ощущая чувство неопределенной вины. Или они могут быть домохозяйками, полностью занятыми домашним хозяйством, в одиночестве воспитывая своих детей и почти сходя с ума от монотонности. Некоторые домохозяйки, конечно, умеют создавать основательную социальную инфраструктуру даже среди быстротечности и анонимности типичных современных окрестностей. Но несчастье многих женщин, которые этого не умеют, фактически неизбежно. Так что ничего удивительного в том, что современный феминизм приобрёл такой импульс в 1960-ых годах на фоне массовой урбанизации (и много чего ещё), последовавших после второй мировой войны, что выхолостило смысл сообщества соседей и раздробило былое большое семейство; женщины не были предназначены для роли городских домохозяек.
     Родовая городская среда обитания 50-х годов была "более естественна" для мужчин. Подобно многим отцам обществ охотников-собирателей, тогдашние городские мужья проводили мало времени со своими детьми, но много - в общении с другими мужчинами, на работе, в играх или ритуалах. В этом отношении многие викторианские мужчины (но не Дарвин) были в той же самой обстановке. Хотя само по себе пожизненное единобрачие менее естественно для мужчин, чем для женщин, но та его форма, которую оно часто принимало (и всё ещё часто принимает), может быть более тяжёлой для женщин, чем для мужчин.
     Но это не равносильно утверждению, что женская психика угрожает современному единобрачию в той же (или большей) степени, что и мужская. Неудовлетворённость матери, похоже, не транслируется в разрыв столь же естественно, как недовольство отца. Глубинная причина этого в том, что в наследственной среде обитания идея поисков нового мужа (при наличии детей) редко была генетически выигрышным умозаключением.
     Чтобы заставить современное единобрачие "работать", в смысле, что оба супруга (как остающиеся, так и уходящие) были бы в равной степени счастливы, нужно принять вызов большой сложности. Успешная перестройка повлекла бы за собой вмешательство в саму структуру современной жизни и трудовой деятельности. Такое стремление реформаторов заставило бы хорошенько обдумать социальную среду, в которой эволюционировали человеческие существа.
     Люди не были, конечно, предназначены для того, чтобы быть неизменно счастливыми в наследственной среде; тогда, как и сейчас, тревога была хроническим мотивом, а счастье всегда было целью устремлений, часто теряющейся. Однако люди были разработаны так, чтобы не сойти с ума в этой наследственной среде.

План Эммы

     Несмотря на неудовлетворённость современным браком, многие женщины стремятся найти пожизненного супруга и иметь детей. Что они должны делать, учитывая, что обычаи нынешнего общества не благоволят этой цели? Мы говорили о том, как мужчины могли бы вести себя, если они хотят, чтобы брак был более прочным институтом. Но задание мужчинам брачных установок в чём-то подобно предложению викингам буклета под названием "Как не грабить". Раз уж женщины находятся ближе к естественной моногамии, чем мужчины, и чаще страдают от развода, то они, возможно, - более логичный локус для реформы. Как обнаружили Джордж Вильямс и Роберт Триверс, многие особенности половой психологии людей вытекают из дефицитности яйцеклеток в сравнении со спермой. Этот дефицит даёт женщинам больше власти, как в индивидуальных отношениях, так и в формировании моральной обстановки, чем они иногда понимают.
     Впрочем, иногда понимают. Женщинам, желающим мужа и детей, можно попробовать план Эммы Веджвуд по захомутанию мужчины. В своей крайне схематичной форме он выглядит так: если вы хотите слышать клятвы вечной преданности прямо до дня вашей свадьбы, и если вы хотите удостовериться, что это действительно день свадьбы, не спите с вашим мужчиной до медового месяца.
     Идея здесь не только в том, что, как говорится, мужчина не будет покупать корову, если он может брать молоко бесплатно. Если дихотомия мадонны-шлюхи действительно крепко внедрена в мужской мозг, то ранний секс с женщиной может с какой-то вероятностью задушить многообещающие чувства любви к ней. И если действительно в человеческой психике есть такая штука, как "модуль ухода от партнёра", длительный секс (без его естественного результата) может вызвать, как у мужчины, так и у женщины, охлаждение в пользу другого партнёра.
     Многим женщинам претит стратегия Эммы. Некоторые говорят, что "заманивать мужчину в капкан" - ниже их достоинства; если требуется принуждать к женитьбе, то они предпочли бы обойтись без него. Другие говорят, что подход Эммы - реакционный и сексистский - возрождение древней обязанности женщин нести моральное бремя самообладания ради социального порядка. При этом другие замечают, что этот подход исходит из лёгкости сексуального воздержания для женщины, что часто не так. Всё это - нормальные реакции.
     Другая обычная жалоба на стратегию Эммы: она не работает. В наши дни секс достаточно доступен мужчинам за небольшие обязательства. Если некая женщина прекращает поставки секса не то чтобы на годы, но сколько-то надолго, то альтернативы изобилуют. Чопорные женщины сидят дома одни и греются в своей чистоте. В канун дня святого Валентина в 1992 году Нью-Йорк Таймс цитировала 28-летнюю одинокую женщину, "оплакивающую нехватку романтики и ухаживания". Она сказала: "Парни всё ещё представляют, что если вы не отдадитесь сразу, то будет кто-то другой. Похоже, здесь нет никакого стимула ждать, пока вы узнаете друг друга лучше".
     Это также жизненный момент и хороший резон полагать, что крестовый поход строгости только на женщин принесёт пользу с нулевой вероятностью. Однако некоторые женщины нашли, что продвижение на некоторое расстояние в сторону строгости имеет смысл. Если мужчина не слишком заинтересован в женщине, как в человеке, чтобы вытерпеть, скажем, два месяца просто любящего общения перед переходом к страсти, он в любом случае вряд ли задержится рядом надолго. Некоторые женщины решают не тратить впустую время, которое, само собой разумеется, для них драгоценнее, чем для мужчин.
     Эта смягченная версия подхода Эммы может самоукрепляться. По мере того, как больше женщин обнаруживают пользу непродолжительного периода охлаждения, им становится легче удлинить его. Если восьминедельное ожидание является обычным, то десятинедельное не нанесёт женщине большого конкурентного вреда. Не следует ожидать, что эта тенденция достигнет викторианских крайностей. Женщины, в конце концов, тоже любят секс. Но можно ожидать, что тенденция, начавшись, продолжится. Во многом зарождающийся сегодня консервативный сексуальный климат, возможно, вызван опасением заболеваний, передаваемых половым путём; но, судя по всё более отчётливому мнению многих женщин, что мужчины в основе своей - свиньи, частично новый климат может исходить от женщин, рационально преследующих личный интерес с учётом горьких истин о природе человека. И ещё одна достаточно надёжная причина - люди продолжат преследовать свой личный интерес сугубо рационально, ибо видят его. В этом случае эволюционная психология помогает им в этом.

Теория моральных осцилляций

     Есть и другие причины, по которым стремление к половой морали - то ближе, то дальше от половой сдержанности - может самоподдерживаться. Если мужчины и женщины действительно созданы так, чтобы приспосабливать свои половые стратегии к условиям местного брачного рынка, то норма одного пола должна зависеть от нормы другого. Мы уже видели свидетельства Девида Басса с коллегами, что, когда мужчины полагают женщину промискуитетной, то они и обращаются с нею соответственно - как с краткосрочным приключением, а не долгосрочным призом. Мы также видели свидетельство Элизабет Кашдан, что женщины, полагающие мужчин (как таковых), настроенных на сугубо краткосрочные стратегии, сами будут с большей вероятностью выглядеть и поступать промискуитетно: носить сексуальную одежду и иметь частый секс. Можно представить эти две тенденции включёнными в цепи положительной обратной связи, что приводит к тому, что викторианцы назвали бы неуклонным падением нравов. Быстрое распространение коротких платьев и призывных взглядов могут рассылать визуальные сигналы, препятствующие мужской преданности; а поскольку мужчины, этим обескураженные, становятся менее почтительными к женщинам и открыто сексуальнее, то короткие платья могли бы распространяться ещё шире. (Могут иметь некоторый эффект даже призывные взгляды, размещённые на досках объявлений или на страницах Плейбоя).
     Если положение дел по каким-то причинам стало смещаться в другую сторону, к мужским родительским инвестициям, то тенденция могла бы быть поддержана той же самой динамикой их взаимоподдержки. Чем больше среди женщин мадонн, тем больше папочек среди мужчин, и они менее грубы; следовательно, среди женщин будет ещё больше мадонн и так далее.
     Сказать, что эта теория спекулятивна - это, пожалуй, мягко сказано. У неё есть дополнительное неудобство, заключающееся (как и у многих теорий культурных изменений) в трудности её прямой проверки. Но она опирается на теории индивидуальной психологии, которые уже проверяемы. Басс и Кашдан изучают количества для предварительного тестирования, и пока эти два столпа теории её поддерживают. Теория также ценна помощью в объяснении того, почему тенденции в половой этике сохраняются столь долго. Викторианское ханжество, в его высшей точке, было кульминацией столетней тенденции, но она затем, кажется, отступила на очень долгое время.
     Почему отступление столь длительно? Сменится ли когда-нибудь медленное колебание маятника на обратное? Возможных причин много; это и изменения технологии (противозачаточных средств, например), изменения в демографии. Также возможно, что маятник может качнуться в другую сторону, когда большая часть одного пола (или обоих) находит свои глубокие интересы не удовлетворёнными и начинает сознательно переоценивать свой образ жизни. В 1977-м году Лоренс Стоун заметил, что "исторические записи предлагают, что вероятность длительного продолжения этого периода чрезвычайной сексуальной свободы без порождения сильной обратной реакции не очень велика. Есть ирония в том, что только сейчас, когда некоторые мыслители констатируют появление совершенного брака, основанного на полном удовлетворении сексуальных, эмоциональных и творческих потребностей и мужа, и жены, доля неудачных браков, оцениваемая по интенсивности разводов, быстро возрастает". Как он писал, женщины, имеющие много рычагов влияния на сексуальную мораль, всё чаще и чаще задают фундаментальные вопросы о "мудрости" случайного секса. Вступаем ли мы в фазу долгого роста морального консерватизма, сказать невозможно. Но современное общество не источает непоколебимого ощущения удовлетворённости статусом-кво.

Тайна Виктории

     Здесь было представлено много суждений о викторианской половой этике. С одной стороны, она была ужасна и глубоко репрессивна. С другой - она хорошо отвечала задаче сохранения брака. Дарвинизм подтверждает эти два суждения и объединяет их. Раз вы увидели аргументы против пожизненного моногамного брака, особенно в экономически стратифицированном обществе, другими словами, как только вы увидели природу человека, трудно представить что-либо, за исключением жёстких репрессий, что бы сохранило этот институт.
     Но викторианизм вполне обошёлся без прямолинейных тотальных репрессий. Его специфические запреты поразительно хорошо подходили для текущих задач.
     Наверное, наибольшая угроза длительности брака - искушение богатых или высокостатусных мужчин оставить своих стареющих жён в пользу более молодой модели - была атакована мощными социальными залпами. Хотя Чарльз Диккенс всё-таки развёлся, преодолев при этом большое противодействие общества и социальные издержки развода, он навсегда ограничил контакты со своей возлюбленной секретными встречами. Чтобы признать, что его уход был фактически дезертирством, ему пришлось бы принять осуждение, принимать которое он не хотел.
     Верно то, что некоторые мужья проводили время в одном из многих борделей Лондона (кроме того, мужчин верхних классов иногда сексуально обслуживали горничные). Но также верно то, что мужская сексуальная неверность не угрожала браку, пока не приводила к уходу; женщинам легче, чем мужчинам, примирить себя с жизнью с обманувшим супругом. И один из способов гарантировать, что мужская неверность не приведёт к уходу, состоит в том, чтобы ограничить её, ну, в общем, шлюхами. Можно уверенно держать пари за то, что очень немногие викторианские мужчины во время завтрака мечтали об уходе от их жён к проституткам, ночью с которыми они насладились только что; и мы можем полагать с достаточной уверенностью, что причина этого частично лежит в дихотомии мадонны-шлюхи, глубоко вросшей в мужскую душу.
     Если викторианский мужчина более открыто угрожал институту единобрачия, совершая прелюбодеяние с "респектабельной" женщиной, то риск был велик. Врач Дарвина, Эдвард Лейн, был судебно обвинён мужем его пациентки в прелюбодеянии с нею. В то время такие случаи были настолько скандальны, что лондонская "Таймс" делала ежедневный обзор этого дела. Дарвин внимательно следил за ним. Он сомневался, видимо, небезосновательно в вине Лейна ("я никогда не слышал сладострастных выражений от него") и волновался о его будущем: "Я боюсь, что это сильно повредит ему". Вероятно это так бы и было, если б судья не оправдал его.
     Разумеется, в соответствии с двойным стандартом, неверные женщины навлекали на себя более сильное осуждение, чем их коллеги-мужчины. И Лейн, и его пациентка состояли в браке, всё же именно в её дневнике рассказывалось о беседе после свидания между ними, которое и послужило основанием для порицания в этих пропорциях. "Я умоляла его поверить, что в течение всего моего замужества я никогда не грешила прежде, даже в минимальной степени. Он утешал меня за мой поступок и умолял меня простить саму себя". (Адвокат Лейна убедил суд, что её дневник был безумной фантазией, но даже если это и так, то он отражает преобладающие порядки).
     Может быть двойной стандарт и несправедлив, но этому есть объяснение. Само по себе прелюбодеяние, совершённое женой, - это большая угроза единобрачию. (Опять же: для среднего мужчины продолжение брака с неверной супругой будет гораздо более чревато, чем то же самое для средней женщины). И если муж неверной супруги по каким-то причинам остаётся в браке, его отношение к детям может стать менее тёплым, ибо у него возникнут сомнения в своём отцовстве.
     Высказывание такой смелой клинической оценки викторианской этики опасно. Людям присуще неправильно её истолковывать. Так что давайте чётко уясним: клинический - не то же самое, что предписывающий; это не аргумент во имя двойного стандарта или иного конкретного аспекта викторианской морали.
     В самом деле, несмотря на тот вклад, который двойной стандарт, возможно, однажды сделал в брачную стабильность, предлагая отдушину для мужской похоти, времена изменились. В наши дни преуспевающий бизнесмен может не ограничить свои внебрачные дела проститутками, горничными или секретаршами, культурный уровень которых вряд позволит им стать его жёнами. Среди более широкого круга женщин, на рабочем месте, в офисе или в деловой поездке, он встретит молодых незамужних женщин, на которых он уже мог бы жениться, если бы имел возможность делать это снова и снова; но именно эта возможность у него сейчас есть. Внебрачная активность в девятнадцатом столетии, а часто и в 1950-ых годах, была чисто сексуальной отдушиной для во всех прочих отношениях преданного мужа, но сегодня это часто скользкий скат к дезертирству. Двойной стандарт, возможно, однажды поддержал единобрачие, но в наши дни он способствует разводам.
     Даже кроме вопроса о том, "работала" ли бы викторианская мораль сегодня, есть вопрос о том, оправдывают ли достигаемые ею выгоды её многочисленные специфические издержки. Некоторые викторианские мужчины и женщины ощущали себя безнадёжно пойманными в браке. (Хотя, когда браки кажутся неотвратимыми, а развод - почти буквально невероятным, люди могут меньше обращать внимание на его недостатки). Преобладавшая тогда мораль сделала трудным для некоторых женщин даже невинное наслаждение брачным сексом, не говоря уж о том факте, что многие викторианские мужчины даже не знали про сексуальную чувствительность своих жён. Трудна была жизнь у женщин, которые хотели быть более, чем украшением, более чем "ангелом в доме". Сёстры Дарвина с некоторым беспокойством сообщили ему о двусмысленной и даже сомнительной дружбе брата Эразма с автором Гарриет Мартино, не слишком соответствующей кроткому женскому образу. Из встречи с ней Дарвин вынес такое впечатление: "Она была очень приятна и владела разговором на самые разнообразнейшие темы, учитывая ограниченное время. Я был удивлен, обнаружив насколько мало она уродлива, но как мне кажется, она переполнена собственными проектами, мыслями и способностями. Эразм извинял всё это, утверждая, что на неё не нужно смотреть, как на женщину". Замечания этого рода - одна из многих причин, почему нам не нужно стремиться к возрождению викторианской половой морали в больших масштабах.
     Без сомнения, существуют и другие моральные системы, могущие преуспеть в поддержке моногамного брака. Но, скорее всего, любая такая система, подобно викторианству, повлечет за собой реальные издержки. И хотя мы, конечно, можем бороться за этику, которая равномерно распределяет издержки между мужчинами и женщинами (и равномерно, как среди самих мужчин, так и среди женщин), но равное распределение издержек не очень правильно. Мужчины и женщины различаются, и угрозы, которые врождённая часть их психик несёт институту брака, столь же различна. И те санкции, посредством которых эффективная этика сражается с этими угрозами, будут, следовательно, различны для этих двух полов.
     Если мы действительно серьёзно относимся к восстановлению института единобрачия, то "битва" явно будет наиболее подходящим словом. В 1966 году один американский ученый, изучая чувство позора, окружавшего сексуальные импульсы викторианских мужчин, обнаружил "прискорбное отчуждение целого класса мужчин от их сексуальности". Он был, конечно, прав насчёт отчуждения. Но насчёт "прискорбности" - это другой вопрос. В другом от "отчуждения" конце спектра находится "потакание" - повиновение нашим сексуальным импульсам, словно это голос Благородного Дикаря, голос, который мог бы вернуть нас к состоянию некоего примитивного счастья, которого на деле никогда не было. Четверть века потакания этим импульсам привело к большим изменениям в мире, среди которых можно назвать распространение безотцовщины, озлобленности женщин, жалоб на сексуальное насилие и домогательства, рост числа одиноких мужчин, увлекающихся порнофильмами при изобилии одиноких женщин. (Увлечение суррогатами отнюдь не может быть следствием роста доступности "полноценного товара"! Статическое изобилие одиноких женщин рождает лишь иллюзию их доступности, ибо динамически они стали более дефицитны, и это действительно есть следствие торжества "потакания". Что же до списка издержек "свободной любви", то по-моему, не указана главная - эволюционный регресс человечества вследствие изменения системы критериев полового отбора, влияющую на, ни много ни мало - направление эволюции человечества как зоологического вида - А.П.). В наше время уже сложнее назвать викторианскую войну против мужской похоти "прискорбной". Прискорбной в сравнении с чем? Может показаться, что Самюэль Смайлс требовал лишнего, когда говорил о жизни, проведённой в "борьбе против искушения низких желаний", но альтернатива, очевидно, не предпочтительнее.

Откуда взялись моральные императивы?

     Прорывающийся в этой главе морализаторский тон в некотором смысле ироничен. Да, с одной стороны, новая дарвинистская парадигма предполагает, что любую, столь же "неестественную" институцию, как моногамный брак, трудно поддерживать без сильного (то есть репрессивного) морального давления. Но новая парадигма также оказывает компенсирующий эффект, поддерживая некоторый моральный релятивизм и, может быть, даже прямой цинизм в отношении моральных императивов в общем.
     Ближайшее к коренному взгляду дарвинистов суждение о возникновении моральных императивов таково: люди склонны поддерживать такие моральные суждения, какие помогают передавать их гены в следующее поколение (по крайней мере - в нашей родовой среде). Следовательно, моральный императив - неофициальный компромисс между конкурирующими сферами личных генетических интересов, каждая из которых действует так, чтобы формировать мораль в свою пользу, используя любые доступные ему рычаги.
     Рассмотрим двойной сексуальный стандарт. Самое очевидное эволюционное объяснение его состоит в том, что мужчины, с одной стороны, были созданы чтобы самим быть сексуально несдержанными, с другой - снижать статус сексуально распущенных женщин ("шлюх") и даже, что важно, те же самые мужчины побуждают тех же самых женщин быть сексуально распущенными. Следовательно, раз мужчины формируют мораль, то они же могут формировать входящий в неё двойной стандарт. Однако при более внимательном изучении оказывается, что это кардинальное мужское суждение имеет естественную поддержку других сфер: родители молодых, симпатичных девочек, побуждающие своих дочерей беречь свою благосклонность к мистеру Райту (то есть - оставаться привлекательными целями для мужской родительской инвестиции) и сообщающие своим дочерям, что поступать иначе - "неправильно"; сами эти дочери, которые, оберегая свои достоинства для высокого претендента, корыстно и морализаторски унижают конкурирующие малопривлекательные альтернативы; счастливо замужние женщины, рассматривающие атмосферу промискуитетности как ясную и настоятельную опасность для их брака (то есть - для продолжения высоких инвестиций в их потомство). Имеет место виртуальный генетический сговор, изображающий сексуально свободных женщин как зло. В то же время имеет место относительная терпимость к мужскому флирту, и не только потому, что некоторые мужчины (особенно привлекательные или богатые) могут сами по себе любить это дело. Но и их жёны, находя уход мужа более разрушительным, чем его простая неверность, укрепляют двойной стандарт.
     Если вы соглашаетесь с этим углом зрения на мораль, вы не должны полагать, что они отвечают интересам общества в целом. Они появляются в ходе неформального политического процесса, который, возможно, придаёт дополнительный вес влиятельным людям; не слишком вероятно, что они адекватно представляют всеобщие интересы (хотя возможно, что в обществе со свободой слова и экономическим равенством эта вероятность выше). И нет никаких определённых причин предполагать, что существующие моральные устои отражают какую-то высшую истину, понятую посредством божественного вдохновения или бесстрастного философского исследования.
     Действительно, дарвинизм помогает показать контраст между теми моральными нормами, которые у нас есть, и теми, которые мог бы постичь бесстрастный философ. Например, хотя присущее двойному стандарту строгое отношение к женскому промискуитету может быть естественным побочным эффектом природы человека, этический философ мог бы уверенно доказать, что сексуальная свобода чаще бывает нравственно сомнительна в случае мужчины. Посмотрите на холостого мужчину и незамужнюю женщину на их первом свидании. Мужчина с большей, чем женщина, вероятностью будет преувеличивать эмоциональную преданность (сознательно или подсознательно), чтобы добиться секса с помощью этих притворств. И если он его добьётся, то его теплота чувств к ней исчезнет с большей вероятностью, чем её к нему. Это далеко-далеко не жёсткое и прочное правило; человеческое поведение очень сложно, ситуации и индивидуумы очень изменчивы, и представители обеих полов эмоционально взбаламучиваются во всех ситуациях. Однако в качестве объемлющего обобщения, видимо, справедливо говорить, что наугад взятый мужчина причиняет больше боли своим партнёршам краткостью преданных отношений, чем такая же женщина. Пока женщины не спят с уже женатыми мужчинами, их сексуальная распущенность наносит вред другим людям очень косвенно и расплывчато, если вообще наносит. Следовательно, если вы полагаете (как видимо и большинство людей), что причинить другим людям боль, явно или неявно вводя их в заблуждение, безнравственно, то вы должны более осуждать сексуальную несдержанность мужчин, чем женщин.
     Во всяком случае, я бы именно так и полагал. Если в этой главе я, как могло показаться, предлагал практику сексуального ограничения женщин, то этот совет не предполагал никакого намёка на обязательность. Это был совет для самопомощи, а не моральная философия.
     Это может выглядеть парадоксом: давать дарвинистский совет поощрять сексуальную сдержанность женщин, тупо повторяя традиционное моральное увещевание, и в то же время отвергая моральное осуждение женщин, не следующих этому совету. Но вам пора бы уже привыкнуть к парадоксам, как к части более общего уклона дарвинизма в сторону этики.
     С одной стороны, дарвинист может относиться к существующей этике с подозрением. С другой - традиционная этика часто воплощает определённую прагматическую мудрость. В конце концов, отстаивание генетических интересов иногда (хотя не всегда) совпадает со стремлением к счастью. Матери, убеждающие своих дочерей "беречь себя", с одной стороны, действуют в пользу своего безжалостного генетического интереса, но с другой - беспокоятся о долгосрочном счастье своих дочерей. То же касается дочерей, следующих советам матерей и верящих, что они помогут им удачно выйти замуж и иметь детей: да, они хотят иметь детей, потому что их гены этого "хотят"; факт остаётся, тем не менее, фактом - они хотят детей и чувствуют свою жизнь прожитой зря, если не имеют их. Хотя в личных генетических интересах нет никакого фундаментального блага, но нет и фундаментального зла. Когда что-то способствует счастью (что бывает не всегда) и никому серьёзно не вредит, то зачем с этим бороться?
     Насколько дарвинист склонен к моральной философии, настолько цель его замысла состоит в исследовании традиционной этики в свете предположения о том, что она нагружена прагматической, долговременной мудростью, хотя и также обрамлена корыстными и философски непростительными заявлениями об абсолютной "безнравственности" того или этого. Матери могут быть мудры, рекомендуя своим дочерям быть сдержанными, и в этом смысле быть мудрыми в осуждении несдержанных конкурирующих девочек. Но утверждения о том, что это осуждение имеет моральную силу, может быть всего лишь генетически сдирижированной софистикой.
     Освобождение мудрости от софистики в течение десятилетий будет оставаться большой и трудной задачей моральных философов, и то при условии, что более чем единицы из них станут близки к пониманию новой парадигмы. В любом случае - это задача, к которой мы вернёмся в конце этой книги, выяснив происхождение наиболее фундаментальных моральных импульсов.

Подслащённая наука

     Наблюдается такая типичная реакция на обсуждение этики в свете нового дарвинизма: не бежим ли мы здесь несколько впереди паровоза? Эволюционная психология только в начале своего пути. Она породила несколько теорий с мощной поддержкой (о врождённых различиях в мужской и женской ревности); несколько - с уверенно средней поддержкой (дихотомия мадонны-шлюхи); и очень много явных, хорошо если благовидных спекуляций (модуль "изгнания партнёра"). Имеются ли в этой массе теории, действительно способные поддержать широкие заявления о викторианской (или любой другой) этике?
     Философ Филип Китчер, утвердившийся в 1980-ых годах как выдающийся критик социобиологии, продвинул эти сомнения на шаг дальше. Он полагал, что дарвинисты должны быть осторожными не только в создании моральных или политических расширений их исходной науки (большинство дарвинистов их избегает так или иначе, благодаря подпалённым в 1970-х годах крылышкам), но, прежде всего, в создании науки. Даже если не пересекают границу между наукой и моральными ценностями они, то кто-то это сделает; теории о природе человека неизбежно будут использованы для поддержки той или иной доктрины в отношении морали или социальной политики. И если теории окажутся неправильными, то они, возможно, наделают много вреда. Китчер обращает внимание на то, что социальные науки отличаются от физики или химии. Если мы принимаем "неправильный взгляд на происхождение далёкой галактики", то "ошибочность взгляда не будет трагичной. Напротив, если мы ошибаемся во взглядах на основы социального поведения человека, если мы отказываемся от задачи справедливого распределения прибылей и издержек в обществе потому, что мы приняли дефектные гипотезы о нас самих и нашей эволюционной истории, то последствия научной ошибки могут быть действительно серьёзны". Значит, "когда научные заявления влекут последствия для социальной политики, стандарты доказательности и самокритики должны быть чрезвычайно высоки".
     Эта позиция содержит два неявных тезиса. Первый - "самокритика", сама по себе, - необязательная часть науки. Критика со стороны коллег, своего рода коллективная самокритика, - это то, что поддерживает "стандарты доказательности" на высоком уровне. Но эта коллективная самокритика не может даже начаться, пока гипотеза не выдвинута. По-видимому, Китчер не призывает нас укоротить этот алгоритм научного прогресса путём воздержания от выдвижения слабых гипотез; способ усиления слабых гипотез состоит в их выдвижении, а затем - безжалостном и тщательном исследовании. И если Китчер предлагает только, чтобы мы явно маркировали спекулятивные гипотезы, то с этим никто не спорит. Действительно, благодаря (без сарказма) людям подобным Китчеру, многие дарвинисты теперь - виртуозы осторожности.
     Это подводит нас ко второму тезису в аргументации Китчера: к предложению, чтобы социологи-дарвинистны, но не социологи вообще, действовали с большой осторожностью. Здесь неявно предполагается, что ошибочные дарвинистские теории о поведении будут, вероятно, более пагубны, чем ошибочные недарвинистские. Но с какой стати? Известный долгоживущий стандарт и крайне антидарвинистская доктрина психологии о том, что между мужчинами и женщинами нет никаких важных врождённых поведенческих различий в области ухаживаний и секса, без сомнения породил много страданий на протяжении нескольких последних десятилетий. И он опирался на наинизший из вообразимых стандартов доказательности - на полное отсутствие реальных доказательств вообще, не говоря уж об откровенном и высокомерном игнорировании народной мудрости всех культур на планете (Как и всякая гуманитарная концепция, стандартная психологическая доктрина опиралась на авторитет, а не на доказательства. В данном случае - в основном на авторитет Ж.Ж.Руссо, его последователей и предшественников (начиная видимо с Платона) - А.П.). Тем не менее, по каким-то причинам Китчер этим не огорчён; он, кажется, думает, что теории, привлекающие гены могут иметь плохие эффекты, а теории, их не упоминающие - нет.
     Более надёжным было бы такое обобщение: ошибочные теории с большей вероятностью будут иметь худшие эффекты, чем правильные. И если, как это часто бывает, мы не знаем наверняка, какая теория правильная, а какая - нет, то лучше всего будет "поставить" на теорию, наиболее похожую на правильную (крайне субъективно. Гуманитарию наиболее правильной будет "казаться" стандартная социологическая модель, и ничем вы его не переубедите - А.П.). Эта книга исходит из предпосылки, что эволюционная психология, несмотря на её юность, теперь бесспорно наиболее вероятный источник теорий о человеческой психике, которые оказываются правильными, и многие из её конкретных теорий уже имеют довольно устойчивые основания.
     Честному исследованию природы человека угрожают не только враги дарвинизма. В рамках новой парадигмы истину иногда подслащивают. Часто возникает соблазн, например, приуменьшить различия между мужчинами и женщинами. Про большую природную склонность мужчин к полигамии политически чувствительные социологи-дарвинисты могут говорить что-нибудь такое: "Помните, что это только статистическое обобщение, конкретный человек может сильно отклоняться от нормы для его или её пола". Да, верно. Однако очень немногие из этих отклонений очень близки к норме для другого пола (вспомним, что половина отклонений будет ещё дальше от средней нормы другого пола). Или такое: "Помните, поведение находится под влиянием локальной обстановки и сознательного выбора. Мужчины не должны флиртовать". Верно и критически важно. Но многие из наших импульсов, как и положено по проекту, очень сильны, и чтобы побороть их, нужно прилагать адекватно мощные усилия. Сдержанность отнюдь не столь же легка, как переключение каналов на пульте дистанционного управления; говорить иное - значит вводить в заблуждение.
     Это даже опасно. Джордж Вильямс (возможно, почти единственный отец-основатель новой парадигмы), может быть, заходит слишком далеко, когда говорит, что естественный отбор - это "зло". В конце концов, он создал всё доброе в человеческой природе точно так же, как и всё разрушительное. Хотя, конечно, верно, что корни всего зла можно увидеть в естественном отборе, и они отражены (вместе с много чем хорошим) в человеческой природе. Враг справедливости и благопристойности действительно находится в наших генах. Если в этой книге я явно ухожу от популистской стратегии, осуществляемой некоторыми дарвинистами, и подчеркиваю плохое в человеческой природе более, чем хорошее, то это потому, что я полагаю недооценку врага более опасной, чем переоценку его.

Конец первой части

Часть 2   Часть 3   Часть 4



2005:12:06
Обсуждение [0]